Суд идет
Шрифт:
Толя говорит Вите:
– Послушай, Витя. Пора бы и канализацию приспособить к настоящему делу. Ведь столько тайного материала бесконтрольно уплывает по трубам! Проекты, конспекты, любовные письма, черновики художественных произведений и даже беловики.
Рассказывают, писатель Гоголь, живший в девятнадцатом веке, сунул в печку свою поэму под названием "Мертвые душат". До сих пор никому не известно, про что он там сочинял.
А теперь жечь - негде: центральное отопление. Теперь всякий норовит свои секреты разорвать на мелкие
Поставить, к примеру, под каждым домом особую драгу иль сито и дворникам строго-настрого - изымать исписанную бумагу. Ну, а неподдельные нечистоты, пипифакс, газеты пускай уж плывут, куда им хочется, на свободу. "Плыви, мой челн, по воле волн..." Как ты считаешь, Витя, подойдет?
Витя задумчиво молчал, оглядывая пустую окрестность. Потом сказал мягко:
– Это не научный подход во всяком дерьме копаться. Меня, откровенно говоря, Гоголь не занимает. А вот есть такой писатель по фамили Герберт Уэллс. Ты "Борьбу миров" и "Человека-невидимку" читал?
– Нет, не читал,- грустно признался Толя.
– А я его "Машину времени" почти наизусть выучил. Однако в данный момент лично меня другое изобретенье волнует. Тоже научно-фантастическое. Аппарат-мыслескоп. Вроде твоей драги, только еще доскональнее. Мысли и разные переживания угадывать. Чтобы даже тех, которые устно молчат и письменно не высказываются, контролировать автоматически. В любой час и на любом расстоянии. Здорово?
– Как ты его называешь, Витя?
– Аппарат-мыслескоп.
– Да, мыслескоп - это вещь.
Оба смолкли и погрузились в мечты. Но мечтали они согласованно, об одном. Вот о чем.
В наш век - век телевидения и радиолокации, в эпоху атомной энергии, направляемой к мирной цели,- хорошо бы в каждом районе завести свой мыслескоп. Сижу, например, я, вредоносный элемент, в своей малонаселенной квартире и заранее знаю, что все мои безыдейные мысли и преступные планы в районном мыслескопическом пункте будут видны, как в кино. И стараюсь я не думать ничего такого. Все о невинных вещах размышляю, насчет баб, да чтобы выпить или даже про то, как честно трудиться на благо народа. А самого так и подмывает о чем-нибудь недоступном подумать. Корчусь в своем кресле, арифметические задачки решаю, чтобы отвлечься.
Не тут-то было. Просочилась в голову гнилая идейка: как бы мне, думаю, научиться думать невидимо? Я ее - геометрией, дифференциалами, спряжением глагольных форм из церковносла-вянского языка. Стихотворение Лермонтова "Выхожу один я на дорогу" четыре раза подряд декламировал. А она, гадюка, так и лезет, разливается: как бы, думаю, еще одну революцию сделать? На этом самом месте меня цап-царап:
– Здравствуйте, гражданин. Вы это о чем четыре минуты семнадцать секунд тому назад рассуждали? Нам все известно. Если не верите, можем плёночку предъявить.
– Не отрекаюсь - виноват. Я - презренный наймит одной иностранной
Тишина! Двое в шатском ходят по городу. Двое в штатском. Медленно, степенно шествуют они по заснувшим улицам, заглядывают в помертвелые окна, подворотни, подъезды. Ни души.
Одного зовут Витя, а другого Толя. И мне боязно.
Глава VI
Несмотря на морозы, Екатерина Петровна каждый день - в подшитых валенках и в шапке-ушанке - наведывалась в прокуратуру. Ее частые визиты были неуместны. Но прямо сказать об этом Глoбов не решался. После ареста Сережи старуха совсем очумела. Придиралась пуще прежнего. И секретарь, почтительно посмеиваясь, всякий раз докладывал:
– К вам, Владимир Петрович, опять эта пожилая особа - в валенках. Прикажете пропустить?
Бывшая теща, расхаживая по кабинету, бубнила:
– Не может быть. Не верю. Ни в шпионаж, ни в диверсию.
А Глoбов - в который раз - допытывался:
– При обыске в его вещах нашла что-нибудь криминальное?
– Ничего, ничего...
От валенок по паркету расползались грязные лужи. После ее ухода Владимир Петрович, заперев дверь на ключ, собственноручно вытирал пол тряпкой, принесенной из дому и спрятанной под шкафом. А потом набирал номер и спрашивал:
– Это ты, Аркадий Гаврилыч? Говорит Глoбов. Что-нибудь новое есть?
Тот сухо отвечал:
– Пока ничего.
И вешал трубку. И теперь так бывало каждый день.
Каждый день, возвращаясь с работы, Юрий умывался и радовался. Видеть мыльную грязь было почему-то приятно. Это всегда так: чем грязнее вода стекает с тебя в умывальник, тем оно и приятнее. Вероятно, подобное чувство испытывают в минуту исповеди.
Если Марина придет, он сможет чистыми пальцами трогать ее лицо. Около самых губ. Надо еще намылить: вдруг сегодня придет.
Последние месяцы он все делал с расчетом. Отдаленная цель, приближаясь, поглощала его без остатка. Он жил, чтобы овладеть Мариной. Даже спал и ел с умыслом - подкрепиться для встречи. Чистил зубы, будто готовился к поцелуям. И день проходил за днем, чтобы дать ей время соскучиться и, помедлив для приличия, капитулировать.
Постучали. Он выждал, пока уймется дрожь в коленках, и распахнул дверь.
То была не Марина. Соседка, стараясь поглубже втиснуться в комнату, протягивала конверт и сладострастно шептала:
– Это вам девушка оставила. Молоденькая, словно бутончик.
А Марине будет лестно прослыть молоденькой девушкой, это надо ей передать,- соображал он, вскрывая письмо.
"Тов. Карлинский! Вы предательски донесли на Сергея Владимировича, а он все равно не троцкист, а честный революционер, а Вы - трус и подлец".
Юрий повертел письмецо, заглянул в конверт еще раз и, ничего не найдя больше, отложил для коллекции. При случае он расскажет Марине об этом эксперименте. Она будет очень смеяться.