Суд волков
Шрифт:
– Как вы думаете, что будет с Морвилье? – спросил Феррандо.
– Он полностью дискредитирован. Его выгонят из университа in absentia [59] . Поскольку брат не может открыто вступиться за него, он проведет в тюрьме несколько месяцев, а потом будет втихомолку освобожден. Не знаю, станут ли его судить. Но могу заверить вас, что этот человек потерял всю свою власть и авторитет.
– Но не жизнь, – заметил Франсуа.
– А что будет с поваром? – спросил Феррандо.
59
Заочно (лат.).
–
Морвилье сумеет уцелеть. Зверь останется в живых. Сколько же времени, спросил себя Франсуа, мне и моей матери еще придется иметь дело с этим злобным волком?
– Ты все же победил, – сказал Феррандо, когда они вышли из зала суда.
Горькая победа, подумал Франсуа.
26 Сухое дерево
Я устал, – сказал Франсуа. Подмастерья мели пол в мастерской, поднимая то там, то здесь закатившуюся под стол литеру. Он закупорил флаконы с чернилами и бросил безрадостный взгляд на оттиски, которые сушились на стене. Жереми затворился в доме Сибуле и пока ничем не мог помочь в печатне. Феррандо огорченно вглядывался в молодого человека, который был ему не только племянником по свойству, но и близким другом. Он встряхнул его за плечо.
– Мастерская эта обустроена, – сказал Франсуа. – Миссия моя закончена. Я возвращаюсь в Страсбург. На дорогах одни волки. Я не хочу оказаться в Париже, когда Морвилье выйдет на свободу или будет обезглавлен. Я хочу заниматься печатней, а не политикой. Но в Париже политикой занимаются даже во сне! Все здесь политика, даже правосудие! Пукнуть нельзя, чтобы не прогневать либо короля, либо его врагов. К черту!
Он понимал также, хотя не говорил об этом, что до сих жил заботами и советами Жанны, которая была теперь далеко и занималась только маленькой Об, его сестрой. Он чувствовал себя одиноким.
Феррандо выслушал эти горькие сетования.
– Пойдем-ка поужинаем. Ты переутомился.
Вечером Франсуа написал матери длинное письмо. Рассказал о попытке отравления. О суде. О двух слушаниях. О судейских уловках и их причинах. О безумии страны, у которой два правосудия – возможно, одинаково несправедливых. И в заключение сообщил, что возвращается в Страсбург.
Он посетил Гийома Фише. Ректор встретил его словами:
– Итак, вы победили.
– Еще парочка таких побед, мэтр, и я покойник. Фише расхохотался:
– Вы лишь надкусили наш хлеб и сочли его горьким. А мы вкушаем его вот уже сорок лет, – заметил он.
– Печатня готова, мэтр. Я оставляю ее вам.
Фише явно удивился.
– Я думал, вы привязаны к делу рук своих и останетесь здесь, чтобы руководить им.
– У меня есть печатня в Страсбурге. Я не могу руководить двумя сразу.
Фише задумался.
– Было бы ваше решение иным, если бы Морвилье предали королевскому суду?
– Не могу сказать. Я знаю только одно: он выйдет из тюрьмы и будет столь же опасен.
– Совет университета решил исключить его. Ему предстоит суд. Поскольку убийства не произошло, он будет изгнан. На десять лет. Это вас удовлетворит?
– Это должно удовлетворить вас, мэтр. Но у Морвилье могущественные
– Будучи дискредитирован, – сказал Фише после некоторого колебания, – он будет им не столь полезен. И нельзя утверждать наверняка, что они преследуют те же цели, что и он.
Было видно, что Франсуа это не убедило. Фише внимательно посмотрел на молодого человека. Пробило девять.
– Хорошо. Вы дадите мне несколько дней, быть может, пару недель? Нужно найти того, кто заменит вас. У меня есть на примете один человек. Это Жан Эйнлен, наш библиотекарь. Он уже посвящен в тайны вашего искусства, но мне кажется, в вашем присутствии передача дел произойдет более успешно. И ваше прекрасное творение недолго останется в бездействии [60] .
– Располагайте мной, мэтр.
Письмо Франсуа огорчило и взволновало Жанну. Ее сына пытались отравить! Он одержал верх над отравителем! Ему пришлось вынести ужас судебного разбирательства! Сколько врагов, сколько врагов! И ее не было рядом!
60
В 1470 году Жан Эйнлен создал первую парижскую печатню при Сорбонне с помощью трех немецких мастеров – Ульриха Геринга, Мартина Кранца и Михаэля Фрайбургера. В 1473 году она перебралась на улицу Сен-Жак и обрела вывеску "Золотое солнце". Мастерская на улице Сен-Жан-де-Бове перешла к Анри Эстьену, основателю знаменитой династии французских печатников. (Прим. автора.)
Хорошо, что она всего не знает, радовался про себя Жозеф. Главное, ей неизвестны мотивы ненависти Морвилье, который был другом одновременно и Франсуа Вийона, и Дени д'Аржанси. Взяв письмо, он прочел его и, вновь сложив, сказал:
– Ты не можешь всю жизнь находиться рядом с сыном. Франсуа должен сам справляться с трудностями. Сейчас мы ничем не помогли бы ему ни в Страсбурге, ни в Париже. Он один вел сражение и выиграл его, пусть даже победа показалась ему горькой. Он осознал свою самостоятельность, и это придаст ему уверенности, которая так необходима в жизни. Единственным утешением будет для него наша привязанность, хотя настоящим утешением стала бы супружеская любовь.
– Но ведь ты видел его в Страсбурге, разве встречался он с какой-нибудь девушкой? – спросила она.
– Если и встречался, я этого не заметил и сомневаюсь, что у него кто-то есть. Он встает в шесть, ложится в десять, постоянно работает, а женщин-печатниц не существует в природе, – ответил Жозеф с улыбкой. – Кроме того, красивые девушки на выданье не на каждом шагу попадаются.
Однажды у них уже был подобный разговор, однако отвлеченные рассуждения Жанну не устраивали.
– В чем же проблема? – спросила она.
– Проблема, если таковая имеется, только в тебе, – ответил Жозеф. – Ты была превосходной матерью, и в других женщинах он не нуждался. И если у этой проблемы есть решение, то состоит оно именно в том, чтобы тебя не было рядом.
В сентябре 1470 года Людовик XI созвал Генеральные штаты, чтобы отменить разорительный для страны Пероннский договор, подписанный им по принуждению, когда он оказался пленником Карла Бургундского.