Судьба

Некрасова Ксения Александровна

крыльями вычертила рукава.

У сержанта раздумье ушло с лица

и решение, сузив зрачки,

замкнулось в тонких губах,

как в грань листа…

Он безнадзорных список взял,

взял красный карандаш,

и равнодушие людей

и жесткость голую ночей

перечеркнул косым крестом,

и красным

надпись написал:

«Направить в школу —

Гнесиных».

2

И снова сидит

у стола сержант…

Сухощавая строгость

на скулах видна,

и зрачок в острие штыка

суживает глаза,

и в уголках рта

добрейшая улыбка

мелькнет ковыльной струей,

и опять тишина на лице.

Перед ним девчонка стоит,

чуть скуластая на лицо.

С округлого лба назад

волос зачесан гладко,

из опушки густых ресниц

черный умнейший глаз

по-птичьи глядит на вас.

Пред сержантом лежит альбом

сочнейшей раскраски —

был он девчонкой сотворен

из упаковочной бумаги.

И утверждался па листе,

как солнце палевое, Пушкин.

Из глин цветных

так вылепляет русский

своих славян богатырей,

их красит огненною краской

и золотит одежды их,

потом внутри жилищ своих

их на комод старинный ставит.

И Пушкин в пестряди цветной

был как герой прекрасной сказки.

В солдатской кофте на плечах

девчонка, голову подняв,

сказала басом у стола:

«На героиню я

приехала учиться!»

И сжался рот

в рябиновый плод

на дерзостном лице, —

она не скажет про себя,

как без билета, затаясь,

она запряталась под лавку

и скрылась с контролерских глаз…

А сержант и без слов

понял ее беду,

и, бережно касаяся листов,

девчонки он закрыл альбом, —

и стало добрым строгое лицо.

— Есть хочешь, девонька? —

сказал сержант

и встал.

За дверью кто-то ложками бренчал…

был воздух хлебом напоен.

Северный вокзал

1950

ЧЕСНОК

Очень вкусен

горный чеснок

в мае.

И я пошла за ним

в горы.

На склонах лежали

знаменами маки.

Навстречу бежали

широколунные киргизята

с охапками красных тюльпанов.

Шли чинно,

рукой подперев на плечах

горизонты ,

за водой к роднику

молодые киргизки.

Из-под шелковых шалей

на длинные косы

сыпали блики

пунцовые маки.

А на самой высокой вершине,

над смертью и жизнью,

стоял длинноухий,

стоял черноокий

осел,

упираясь

копытцами в камни.

И мне стало забавно.

Обычно душа моя

в тяжелое время

старалась забраться

поглубже в путь сердца

и тихо сидеть там.

Но животное было

так тонко

очерчено умной природой,

так мудро

водило ушами

па фоне огромного

синего неба,

а чеснок

так едуч

и так сладок,

что миг этот чудный

осветил мои мысли

и мозг мой,

и все стало просто…

1944

ОСЕНЬ У СНЕГОВЫХ ВЕРШИН