Судьба

Некрасова Ксения Александровна

И умолкла трава,

и поникли цветы,

не тревожа мысли его.

Склоняясь, ощупывает путь:

«Зачем ты здесь,

в моем трепещущем владенье

тревожишь разум мой

недвижностью холодной?

О, я предвижу умирание,

тоскующих семян неувядание,

посеянных для жизни мной.

Когда хозяин твой,

тобой презренный раб,

мир опояшет наш?

Кто он?!

Хотел бы видеть

лик его

и выпуклости лба,

чтоб мысль его узреть.

И очертанья губ,

чтоб чувственность

познанья ощутить.

Мне нужно бег

его остановить,

чтоб заглянуть в глаза.

О, мой

зеленый шелестящий дом.

Зачем молчишь,

сердечный трепет крон

упрятав в древесину?

А может, сам я

сердцем скуден стал

и уронил сияние листа.

Лежат стальные

жерди здесь,

как мост, поставленный

от разума к цветам.

Пройдет ли кто?»

Но ухала земля

под роговым копытом.

Путь загудел,

и задрожала сталь.

Утес его еще скрывал,

и только звук

тяжелый, как обух,

ударом воздух колебал.

Метая искры и огонь,

летит по рельсам на колесах

обтянутый железною пластиной

гигантский череп

лошадиный.

И нет у черепа лица,

и нет у черепа чела.

И негде думам уместиться.

Лишь очи,

очи черепные,

огромным светом зажжены.

И в сочленениях хвоста

мелькают облики людские,

да сбоку в голове стоит

сам человек

и движет круги роковые…

Но где же он —

начальник трав,

хозяин леса и болота?

Промчался поезд на

колесах,

и серый камень

встал у шпал.

И слезы синие из камня

текли, как струи родника,

и падали на землю, образуя

из незабудок

вечные венцы…

НЕ НАДО ПЛАКАТЬ, МОЙ СТИХ!

Не надо плакать,

мой стих!

Ты наденешь на плечи рюкзак,

русскую палку в руку возьмешь,—

и к дальним верстам дорог

себя для людей понесешь.

Безгнездные,

мы растеряли стаи:

сыны в боях,

отцы в боях,

братья в боях.

А мы,

с грудными на руках,

вдоль СССР

ошеломленно бежали

и оставляли счастье у дорог:

и без цветов,

и без крестов,

и нету слез.

Осиновый кол

в груди моей.

Мускулы крыльев ослабли,

пересекая вершину скорби,

мысли мои иссякли,

глаза слепы от боли,

бездеятельно виснут

руки по бокам,

а сердце, —

сердце что ж?

Все в синяках оно,

в ушибах горя.

Товарищи мои,

мои стихи,

дитя мое,

мое дитя

и молодость моя —

битюжным стоптанным копытом.

И будет

страшный суд

на поле брани.

Еще звенящий благовест мечей

не смолк,

еще зеркалится

не высохшая кровь,

а судьям ставят

красный трон

в судилище народов.

О жизнь!

Как уберечь твое лицо,

что открывает мир?

Твой гордый лик,

железный взгляд