Суер

Коваль Юрий Иосифович

– Ну ты хоть корчился в муках-то?

– Замучился корчиться. Такие судороги отмочил да железные конвульсии, а все равно не дают.

– Во жлобы какие приехали! Они что, из Парижа?

– Да вроде из Москвы, говорят.

– Ага, ну понятно.

– Эй вы, РАЗБЕЖАВШИЕСЯ! А ну-ка молчать!
– гаркнул старпом.
– Цыц! Нишкни! Помалкивай! Где Чугай-ло? Сейчас позову! Юнга, говори!

Разбежавшиеся приутихли, особенно этот, что остался, тот за скалой еще немного хорохорился,

но на всякий случай заткнулся.

– Человеку с деревянной рукой - камень?
– спросил юнга.
– Я думаю, это просто. Скорей всего, точильный камень - точить стамески для резьбы по дереву. Пеплоголо-вому - ложку! Отметим, деревянную. Ему не хватало пеплу. Ложку можно сжечь - и пригоршня пепла налицо! Нищему духом - головку чесноку. Это тоже просто. Если он съест чеснок - духу не прибавится, зато появится запах. А запах, как известно, в некотором роде замена духу. Во всяком случае, ему вполне можно будет сказать: "Фу! Фу! Какой от тебя дух идет!" Довольны ли вы таким объяснением, господин мой?

– Вполне, - ответил я, рассмеявшись от всего сердца.
– Это - шикарное объяснение. Оно мне, признаться, и в голову не приходило. Камень-то я дал довольно-таки тяжелый, это вместо гнета, чтоб на крышку давить, когда капусту квасишь, ложку подал в двух смыслах: суп есть и пеплом главу из нее посыпать, к тому же как напоминание о родной нашей России, ложка-то резана в окрестностях села Ферапонтова, а головку чесноку подал потому, что мне-то самому чеснок вреден, язва от него разыгрывается.

– Ха-ха!
– деланно сказал капитан.
– Это все вранье! Болтовня! Фиглярство. Все подаяния имеют глубокий философский смысл: камень - символ вечности, ложка - символ духовной пищи, чеснок - символ жизненной силы.

– Ну что ж, капитан, - сказал я, - вы - великий человек, вам и видней. Убежден, что вы сумели бы истолковать все что угодно, даже если б я подал нищим перо ветра и стакан тумана.

Глава LXXI. Перо ветра

Не перо ли ветра коснулось мимолетно моей щеки и все вокруг преобразилось?

Пронзительно зазвучало глубокодонное небо, золотым ободом изогнулся песок, косо встали к небу люди и кипарисы, все удалилось и замерло навеки.

(Нет-нет, все двигалось по-прежнему: и волны набегали, и люди шевелили губами, и облака плыли, и пыль клубилась облаками, и чайка свистела крыльями, . и падал Икар, и мышь бежала, но все равно ВСЕ замерло даже в этом движении.) И все стало пронзительно, ясно и вечно. И все не так, как за секунду до этого. И уже совершенно не волновали ни червонцы, ни бегство от себя, ни эти несчастные, прости меня Господи, нищие! Перо ветра? Оно? Да! Оно!

Оно свистнуло и овеяло наши лбы, рассыпало мысли, просветлило взор, прошептало запах детства.

Вспорхнуло? Скользнуло? Пропало?

Улетающее

перо ветра?

Нет! Нет!

Постой! Погоди! Не улетай так быстро!

Побудь еще на щеке, ведь ты важнее всего!

Пусть все так и стоит колом и косо по направлению к небу, пусть движется, замерев.

Какое же это счастье - ясность в душе!

Господи! Спаси и сохрани всех страждущих, бегущих, блуждающих впотьмах, слепых детей своих, не ведающих, что ведают счастье!

Спаси их, Господи, а мне... а мне...

– Ну что? Ну что тебе? Что?

– Пахомыч, друг! Стакан тумана!

– Да вот же он! Пей! Я вздохнул залпом. Захлебнулся. Задохнулся.

Помер. Снова помер.

Ожил, помер, вздохнул, замер. Забился, помер, огляделся вокруг.

Все так и стояло колом и косо, и солнце, и тени густые - ух! берлинская лазурь, я вот тебе!
– крон еще хрен желтый, твореное золото - и киноварь, киноварь, киноварь, с какого тебя дерева содрали?

– Туману, Пахомыч, туману! Я так и знал, что этот остров не доведет до добра! Туману же дай!

– Да вот же он! Пей!

– Туману! Туману! Туману! Чтоб ясность была!

– А что касательно червонца. Как видите, милостивый государь мой, отчего-то никто не дает!

– Сэры, сэры! Может быть, скинетесь? Людка, Боряшка, лименты.

– Да вы сами видите, у нас друг туману требует. Видимо - солнечный удар. Нам нужно срочно на корабль.

– Сэр! Последний трюк! Клянусь, этого никто не умеет делать! Я сейчас сойду с ума! Понимаете? Отделю от себя свой ум, вспрыгну на него, как на пирамиду, и по ступенькам, по ступенькам вниз, вниз, вниз...

– Не надо, - прорвался я, оглядывая стоящий колом мир и звук в нем, не надо... вот червонец... с ума сходят все время и без пирамиды и ступенек... а этот убежавший пусть вернется. Только поскорее... червонец за то, чтоб мне не смотреть. Ясно? Закрываю глаза! Бери червонец.

Я закрыл глаза и почувствовал, будто перо ветра смахнуло монету с моей руки.

Потом что-то шелестело, хрустела галька, сипел песок, но я не открывал глаз, пока Пахомыч не сказал:

– Сошлися!

И я открыл глаза.

Перо ветра, конечно, улетело.

Пальмы брякали кокосами.

Нищие тянули руки.

Суер раздавал червонцы.

Я шел к шлюпке.

Глава LXXII. Стакан тумана

Ух, какое огромное облегчение почувствовал я, когда мы наконец отвалили от этого тяжелейшего острова. Гора с плеч!

И матросы гребли повеселее, и Суер глядел в океан платиновым глазом, лоцман Кацман отирал просоленный морем лоб, Пахомыч споласкивал граненый стакан, перегнувшись через борт.

– Слушай-ка, Пахомыч, - сказал я, - откуда у тебя туман-то взялся?