Сулла
Шрифт:
– Довольно, разбойник! – взмолился Сципион. – Я дольше не вынесу. Я – сдаюсь!
Марк ухмыльнулся:
– Вот такой бальнеум тебя излечит от любой болезни.
Сципион грохнулся на скамью. Отдышался. Сказал:
– Это правда, Марк… Я, наверное, излечусь, следуя твоему рецепту. Я бы желал, чтобы и вы излечились. Этим или каким-либо другим способом. Что скажешь, Марк?
– Все то же: не верь Сулле!
– Упрямец! – Сципион погрозил легату кулаком. – Но я люблю тебя за откровенность. Условимся так: сообщи Норбану, что Сулла просит перемирия и переговоров. И не теряй времени – поторопись! А я и впрямь последую твоему совету – пойду в бальнеум… Где, к сожалению, нет пташечки…
– Твой
Сципион остался один. Походил взад и вперед, заложив руки за спину. Насвистывая модную песенку.
«Сколько в них злобы, – думал он. – И силы. Ибо злоба без силы не столь опасна. Силы у них хватит на то, чтобы сжечь в пламени злобы весь мир. Верно, хорош гусь этот Сулла, однако же не Ганнибал! Это понимать надо! Боги лишили их разума… В этих условиях ухо надо держать востро…»
Он позвал ординарца, стоявшего у входа.
– Вот что, – сказал Сципион, – поезжай в Вольтурн. Передашь Сулле, что жду его завтра после полудня на берегу моря. На полпути между Суэссой и Вольтурном. Возле харчевни…
6
Сулла поразился: на расстоянии одной мили от себя обнаружил лагерь Сципиона. Не веря своим глазам и принимая все это за чистейший мираж пустыни, спросил Фронтана, что тот видит перед собой.
– Лагерь, – сказал он.
– А еще?
– Полководца на коне.
– Кто это?
– Не разгляжу.
– Не трудись, не напрягай зрения: это – Сципион.
Фронтан от удивления чуть было не упал с коня: вот это прыть, вот это военное искусство – за ночь скрытно переместить свой лагерь на двенадцать миль и обосноваться под боком у Суллы! Скорее похоже на волшебство…
– Он мог бы запросто прихлопнуть нас… – мрачно изрек Сулла. – Как мышей в мышеловке…
– Вполне.
– Кто бы оказался виноватым, Фронтан?
– Все мы. И я – в первую очередь.
Сулла пришпорил коня и помчался по краю песчаного берега. За ним понеслись Фронтан с двумястами всадников. С серебряным знаменем. В прекрасном вооружении (преторианская гвардия Суллы – предмет его особой гордости и особых забот.)
Все ближе, все ближе тот непонятный полководец из миража. Который тоже на коне. За которым тоже гвардия.
Да, это Сципион. Он самый. Самолично.
– Ты поразил меня! – кричит издали Сулла. Речь его дружелюбна. Лицо сияет. Одеяние его простое, солдатское. Нарочито солдатское. Так одевается только Сулла.
Сципион улыбается:
– Ты звал меня, и я решил прийти, полагая, что тебе веселее будет рядом со мной.
Сулла обрадовался. Совсем будто по-настоящему.
– Ты прав, – сказал он. – Я и впрямь хочу почаще видеть тебя. Нам о многом надо поговорить. Есть на чем отвести душу двум римлянам в эти дни.
Они спешились. Обнялись. Сулла пошел обниматься первый. И Сципиону неудобно было уклониться. Это расценили бы как откровенно недружелюбный акт по отношению к Сулле. А ему этого не хотелось бы…
– По нашему азиатскому обычаю, – пошутил Сулла, похлопывая Сципиона по спине. И тут же позавидовал молодости и крепости Сципиона: – Ты – крепыш, ты – красавец. Любимец женщин и желанный собеседник ученых мужей. Я рад, что ты здоров. И не просто здоров: ты пышешь здоровьем! Завидую тебе, о Сципион!
Им принесли складные походные скамьи. Каждый представил своих соратников. Сулла сказал:
– Очаровательная погода. Тихое море. Синее небо. Покой и вдохновение вокруг. Воистину пейзаж для поэтов. Воистину это мир для любви и дружбы.
Сципион полюбовался морским берегом. Мелким песком. Сероватым, розоватым
– Я удручен, – жаловался Сулла, – мне очень тяжко. Душа страдает. Не сплю ночей. Сон бежит от меня. И это все со дня гибели несчастного Фимбрия. Я подумал тогда: «Неужели мои братья идут против меня?» И еще подумал: «Может быть, это я иду против моих братьев?» Я тщательно исследовал свои мысли и свои действия. Я попытался уличить себя в малейшей бестактности по отношению к сенату. Разве я не проложил путь Цинне в консулы? Разве нарушил я законы республики? Разве не боролся я против тирании Мария? О Сципион, нет ничего хуже, когда один человек домогается всей полноты власти! Это противно человеческому естеству. – Голос Суллы звучал драматически, как в трагедиях Эсхила. – Я выступил против Митридата в полной уверенности, что за мною великий Рим. Я надеялся. Я должен был надеяться. А как же иначе я мог воевать в Греции и Малой Азии и побеждать? На берегах Геллеспонта я чувствовал дыхание сената. Потому что действовал в интересах Рима. Я ничего не приобрел для себя. Терял только здоровье. У меня прибавилось седины. А ведь мог бы сидеть у себя на вилле и читать афинских философов. Эти чудаки порой наводят на прекрасные мысли. Они способны доставить удовольствие, если не очень морочишь ими себе голову. Да, да! Я мог бы нянчить своих детей, а не бороздить моря и купаться в пыли военных дорог. И как мог предположить я… – Сулла достал платок и вытер им губы, глаза. Голос его дрогнул, и Сципиону показалось, что Сулла вот-вот зарыдает. – И как я мог подумать, что, прибыв к себе на родину, увижу прямо перед собою пятнадцать римских полководцев, готовых вступить со мной врукопашную?! Я и сейчас не верю своим глазам. Я не верю своим ушам. О Сципион, развей мои сомнения! Скажи, что это – дурной сон, что все на самом деле обстоит иначе. Совсем иначе!
Сципион поначалу слушал своего собеседника с подозрением. Не доверяя его искренности. Но понемногу стал находить в его словах здравый смысл, которым нельзя пренебречь просто так, за здорово живешь. Если закрыть глаза на случай с Фимбрием, если позабыть об отказе Суллы распустить свое войско на Италийской земле – все прочее можно, при некоторой натяжке, обратить в домыслы. Как известно, одни домыслы в политике не годятся. Здесь играют главную роль жесткие, голые факты. С этой точки зрения криминал Суллы не очень-то велик. Тем более если отбросить разговоры, чернящие Суллу и наводящие тень на его помыслы. Его тоже можно понять: ты высаживаешься на берег, а тебя поджидают вооруженные до зубов когорты. Каждый здравомыслящий полководец обидится. А Сулла очень податлив всяческим обидам… Но тем не менее – Сципион в этом убежден – Сулла мог повести себя так, чтобы не возбуждать против себя всеобщих подозрений. К чему, например, эта высадка в Кампанье? С какими целями? Зачем идти в Вольтурн и открыто угрожать вторжением в Рим? Ну, зачем?..
У Суллы на этот счет имеется готовый ответ. Он излагает его:
– Каждый человек, о Сципион, ошибается. Я обещал своим солдатам полную безопасность. Я не мог гарантировать ее ни в Брундизии, ни в Таренте. Там стояли враждебно настроенные к нам войска. Возможно, я ошибся, избрав Вольтурн. Если это смущает сенат – дайте мне возможность, и я уйду отсюда. Сгину куда-нибудь, не стану мозолить вам глаза.
Сулла снова пустил в ход платок из вавилонского шелка. Вдруг Сципиону стало жаль его. Однако жалость жалостью, а дело делом. Он не имеет права, будучи консулом, поддаваться минутному чувству. Не имеет!