Сумерки волков
Шрифт:
– А в чем дело? – добивался он уже в кухне, перетаптываясь в тесном углу между раковиной и плитой. – Ты не гей? Я тебе не нравлюсь? Или ты считаешь, что я небезопасен для секса?
Нужно было сказать ему о Георгии, но Игорь не смог этого сделать. «Я живу с другим мужчиной», «я люблю другого» – фразы, словно вырезанные маникюрными ножницами из женского журнала, даже в воображении звучали фальшиво.
– Мне есть с кем заняться сексом.
– Мне тоже, – возразил Винсент. – Но я хочу делать это с тобой. Why not?
Игорь мотнул головой:
– Извини, ничего не будет.
Нужно было ехать домой, но кто-то принес еще травы, хозяйка достала вино. После пары затяжек в голове у Игоря кувыркнулся призрачный акробат, сознание провалилось в теплый войлок. Он помнил, что ел руками торт и с кем-то спорил, как разделывать дельфинов, если их подадут к столу, – как рыбу или стейк. Потом на него примеряли чужую шляпу, и толстый парень облил диван вишневым соком, пока Винсент рассуждал о католичестве и пользе коллективной мастурбации, которую, по его словам, одобряли передовые психологи всего мира.
Кажется, Игорь задремал в спальне хозяйки и проснулся в ванной – в спину его впивался крючок для полотенец, а в губы – горячий и настойчивый Винсент. Они целовались долго и жадно, слюна со вкусом мятной жвачки сочилась в желудок. Игоря стало тошнить. Винсент пытался стащить с него джинсы, он отбивался. В дверь ванной постучали. На какое-то время Игорь пришел в себя и даже смог попрощаться с подругой хозяйки. Но на улице его вывернуло над урной. Винсент держал его сзади и выкрикивал в спины редких прохожих:
– Не бойтесь, люди! Это не гей-парад! Не надо вызывать полицию, мы не содомиты! Мы интернационалисты! Он русский, я ирландец, мы пили армянский коньяк! Свобода! Я люблю Эйзенштейна!
Дома у Винсента оба они уснули, повалившись на диван, – сил не хватило даже на то, чтобы раздеться. Утром Игорь поднялся со всеми признаками тяжелого похмелья – ощущения, уже немного подзабытого. Его мутило, шатало, толкало изнутри под ребра, перед глазами вспархивали белые мотыльки. Разыскивая ванную, он чуть не наступил в коридоре на рыжего котенка.
Винсент выглядел как обычно. Немного заспанный, с примятыми на затылке и торчащими надо лбом вихрами темно-русых волос.
– Достоевский, – представил он котенка, висящего на рукаве его свитера. – Любит мою одежду. И винные пробки.
– Не надо про вино, – взмолился Игорь. – Мне уже нечем блевать.
– Я сделаю завтрак.
– Смешно.
С улыбкой Винсент смотрел на Игоря своими по-детски голубыми глазами.
– Можешь принять душ. Мы вместе можем принять душ. Просто, как дружба, без секса. Я уважаю твой выбор. У меня тоже есть бойфренд. Полярник. Шучу, не полярник – пиарщик! Арсений. У него рыжие ресницы.
– Почему ты решил, что у меня есть бойфренд? – спросил Игорь.
– У тебя очень женатый вид, – ответил Винсент серьезно.
Игорь закрыл перед ним дверь ванной. Начал было раздеваться, но резкая боль продернулась через оба виска, словно нитка. Он замер, опершись рукой о стену и увидел себя в зеркале – бледного, с обострившимся носом, в наполовину сдернутой футболке, с голой спиной. В эту секунду к нему пришло отчетливое понимание, что если он сейчас останется завтракать с Винсом, они улягутся
«Отличная мысль», – тут же решил его член, обнаруживая полную боевую готовность. «Все могло случиться еще вчера. Измайлов не узнает. Измайлов сам такой», – рассуждал кто-то изворотливый и трезвый внутри его похмельной головы. Машинально он повернул кран, плеснул в лицо холодной воды. Натянул обратно футболку.
Из кухни слышался стук посуды, запах тостов и жареной колбасы. В коридоре Игорь снял с вешалки куртку, носком ботинка отогнал от двери любопытного Достоевского и вышел из квартиры.
Георгий позвонил, когда Игорь разбивал в стакан яйцо, пытаясь приготовить похмельный коктейль по рецепту из Фейсбука. Обычный разговор о встрече в аэропорту, времени вылета и прилета, о потерянных счетах за интернет давался трудно. Игорь слышал фальшь в своем голосе и знал, что Измайлов тоже слышит и все понимает. Если бы Игорь переспал с ирландцем, наверное, сейчас он чувствовал бы себя увереннее.
Но когда через полчаса на экране телефона высветился звонок Винсента, он не стал брать трубку. Мелодия звучала долго, Игорь не отвечал и не сбрасывал, продолжая бездумно переключать каналы телевизора, снова чувствуя похмельную тошноту.
Ночной дозор
Московская ночь светилась в наружной тьме, поддерживаемая напряженьем далеких машин.
Переезжая в Москву, Георгий не предполагал, что путь наверх по лестнице успеха будет так напоминать погружение под воду. Мир вокруг становился все темнее, давление росло, и человеческие существа, раздутые и сплющенные грузом власти, вели загадочную жизнь глубинных обитателей. На линии соприкосновения медлительной войны тяжеловесов Георгий чувствовал себя рыбиной, на которую нацелились десятки оскаленных пастей.
Марков, Казимир, Эрнест – дружеская команда, с которой Георгий начинал в девяностые годы, все еще была при нем. Саша Марков выполнял для Георгия часть важной работы, мутил свой небольшой бизнес с Василевским, но не спешил перевозить семью в столицу. Жил на два города, в выходные утешаясь домашним борщом. Москва не наваливалась на него, не ломала хребет.
Казимир в сентябре похоронил старшего сына. Парень увлекался мотоциклами, устраивал с приятелями гонки по трассе. С ним была девочка восемнадцати лет, полицейские нашли ее голову в канаве под мостом. Георгий был на похоронах, его на время встряхнула эта трагедия. Мать, постаревшая сразу лет на двадцать, стояла у гроба и белым платком отгоняла мух, которые садились на лицо покойника. Георгий пытался осознать, каково это – проснуться утром и вспомнить, что твой сын лежит в земле. Гнал от себя эти мысли. После успокаивал жену Казимира, которая страшно боялась, что теперь тот уйдет к своей сильно располневшей, но все еще молодой любовнице Вале, у которой был от него мальчишка, похожий как две капли на старшего брата. Георгий уверял плачущую женщину, что Казимир не может так поступить, хотя и понимал, что, скорее всего, он поступит именно так.