Сумерки
Шрифт:
Я попыталась улыбнуться в ответ, но получилось неубедительно. Он вгляделся в меня еще пристальнее.
— Я отвезу тебя домой, — пообещал он.
Я не поняла, намерен он сделать это вообще или прямо сейчас. Ему, очевидно, казалось, что я сама не своя от страха. Как удачно, что я была единственным человеком, чьи мысли он не мог читать!
— Если ты хочешь, чтобы я прошла восемь километров сквозь эти джунгли до заката солнца, пора выступать, — ядовито сказала я. Он сдвинул брови, пытаясь расшифровать мой тон и тайный смысл этих слов.
Но вскоре,
Мои страхи оказались сильно преувеличенными. В основном дорога шла ровно. Если встречались высокие мокрые папоротники или повисшие с деревьев бороды мха, Эдвард отодвигал их в сторону с моего пути. Когда попадались валуны или стволы упавших деревьев, он помогал мне, поднимая за локоть, и отпускал немедленно, как только препятствие было позади. От его холодного прикосновения к моей коже каждый раз начинало гулко биться сердце. Он каким-то образом слышал это — я не сомневалась, потому что дважды видела его лицо в такие моменты.
Я старательно отводила глаза от его груди, но взгляд то и дело срывался. И каждый раз его красота пронзала меня печалью, как острым ножом.
По большей части мы шли молча, лишь иногда он задавал мне какой-нибудь случайный вопрос, очевидно, что-нибудь из того, о чем забыл в предыдущие два дня.
Он спрашивал о том, как я справляла дни рождения, об учителях в начальной школе, о моих домашних животных. Пришлось признать, что после того, как я загубила трех золотых рыбок подряд, я отказалась от идеи в целом. Он вдоволь посмеялся над этим, и его смех был громче обычного — звенящее колокольчиками эхо долетело до нас, отраженное пустым гулким лесом.
Мы шли почти все утро, но он не выказывал признаков нетерпения. Лес расстилался вокруг нас бесконечным лабиринтом из древних деревьев, и я начала бояться, что мы никогда не найдем дороги назад. А он был совершенно спокоен: похоже, он был как дома в этой зеленой чащобе и точно знал, куда идти.
Наконец, свет, сочившийся сквозь густой полог леса, изменился: его мрачновато-оливковый тон сменился на золотистый нефрит. День оказался солнечным, как мы и предполагали. Впервые после того, как мы ступили под полог леса, я почувствовала дрожь предвкушения, которая становилась все сильнее.
— Ну что, долго еще? — ворчливо спросила я, попытавшись изобразить недовольный взгляд.
— Почти пришли, — он улыбнулся смене моего настроения. — Видишь просвет там, впереди?
Я вперила взгляд в густую чащу.
— А что, я должна?
Он самодовольно улыбнулся.
— Наверное, тебе пока рановато.
— Пора к офтальмологу, — пробормотала я. Самодовольная улыбка расплылась еще шире.
Но, пройдя сотню метров, я ясно увидела впереди просвет — солнечный свет там мерцал не зеленым, а желтым. Я прибавила шагу, нетерпение росло с каждой секундой. Он позволил мне пойти вперед, а сам бесшумно следовал сзади.
Я достигла границы солнечного круга и, пройдя сквозь последний заслон из папоротников, оказалась в самом красивом месте
Это была маленькая, совершенно круглая полянка, сплошь покрытая лесными цветами — лиловыми, желтыми, белыми… Где-то неподалеку музыкально журчал ручей. Солнце стояло прямо над головой, заливая пространство ослепительным желтым светом. Медленно, благоговейно я прошла по мягкой траве, по пути наклоняя головки цветов и приводя в движение теплый золотистый воздух.
Я полуобернулась, чтобы поделиться с Эдвардом своим восхищением, но его рядом не оказалось. Я стала тревожно озираться вокруг и наконец заметила его — он стоял в густой тени под пологом леса и настороженно смотрел на меня оттуда. Только тут я вспомнила, что он обещал мне раскрыть сегодня одну из своих тайн — показать, каков он на солнце. Красота места напрочь вытеснила это из моей головы.
Я шагнула к нему, мои глаза загорелись от любопытства. Он выглядел отчужденным и недоверчивым. Я ободряюще улыбнулась и поманила его, сделав еще шаг. Он в предостережение поднял руку, давая знать, чтобы я остановилась, и я замерла, качнувшись назад.
Эдвард сделал глубокий вдох и вышел из тени под слепящее сияние полуденного солнца.
Для меня это был шок. Я никак не могла привыкнуть к его виду, хотя мы провели на поляне весь день. Его кожа — белая, несмотря на слабый румянец, окрасивший лицо после вчерашней охоты, — искрилась так, словно ее покрывали мириады крошечных бриллиантов. Он лежал передо мной на траве, совершенно неподвижный, в расстегнутой рубашке. Скульптурных очертаний грудь светилась, как раскаленный металл, обнаженные руки сверкали на солнце. Блестящие бледно-сиреневые веки были прикрыты, хотя он, разумеется, не спал. Великолепная статуя, высеченная из неизвестного камня, гладкого, словно мрамор, и горящего, как хрусталь.
Время от времени его губы начинали двигаться, но так быстро, что это напоминало трепет крыльев колибри. Я спросила, и он ответил, что поет про себя, но так тихо, что мне не слышно.
Я тоже наслаждалась солнцем, хотя, на мой вкус, воздух был слишком влажным. Мне тоже хотелось растянуться на траве и подставить лицо теплым лучам. Но я сидела, подтянув колени к подбородку, и не отводила от него глаз. Легкий ветерок ворошил мои волосы и пробегал волнами по траве, колыхавшейся вокруг его неподвижного тела.
Поляна, поначалу поразившая меня земной красотой, меркла на фоне его сверкающего великолепия.
Нерешительно, боясь, что он исчезнет, как наваждение, потому что такая красота не могла принадлежать бренному миру… очень несмело, кончиком пальца я коснулась мерцающей кисти его руки. И снова восхитилась совершенной текстурой его плоти — гладкой, как шелк, и холодной, как камень. Когда я снова взглянула ему в лицо, его глаза были открыты — он смотрел на меня. Сегодня они были светлые, теплого цвета сливочной тянучки. Быстрая улыбка тронула уголки безупречных губ.