Сумерки
Шрифт:
Он поморщился, произнося ее имя, и я не могла понять, почему.
— Эсме сказала, что я могу делать что угодно, только бы остаться с ними.
Он снисходительно покачал головой.
— На следующий день я подслушивал мысли всех, с кем ты говорила. Я был потрясен тем, что ты держала слово. Я тебя совсем не понимал. Но я знал, что у меня нет права развивать отношения с тобой. И поэтому я изо всех сил старался держаться подальше. Но каждый день изумительный запах твоей кожи, твоего дыхания, твоих волос… валил меня с ног так же властно, как вначале.
Он снова
— И поэтому, — продолжал он, — для меня было бы лучше подставить семью еще в первый день, чем сделать что-нибудь сейчас, когда никто и ничто не может мне помешать.
Я очень по-человечески спросила:
— Почему?
— Изабелла, — он медленно, отчетливо произнес мое полное имя и взъерошил мне волосы. От этого небрежного прикосновения дрожь прошла по моему телу. — Белла, я не смогу жить, если причиню тебе боль. Ты не знаешь, какая это пытка для меня.
Он снова опустил глаза от стыда.
— Стоит представить себе, как ты лежишь неподвижная, белая, холодная… И я никогда больше не увижу, как ты краснеешь. Никогда не увижу, как вспыхивают твои глаза, когда тебе удается разглядеть меня насквозь… этого мне не выдержать. — Он поднял свои страдающие, самые прекрасные в мире глаза и посмотрел на меня. — Теперь для меня нет ничего важнее тебя. И никогда не будет.
У меня закружилась голова от столь резкого разворота нашего разговора. От жизнерадостных размышлений о нависшей надо мной жестокой угрозе мы перешли к признаниям в нежных чувствах. Он ждал, и, хотя я не сводила глаз с наших сплетенных рук, я ощущала его взгляд на своем лице.
— Ты, конечно, уже знаешь, что я чувствую, — наконец сказала я. — Я здесь, а это означает, говоря по-простому, что я лучше умру, чем покину тебя. — Я нахмурилась. — Я идиотка.
— Точно, идиотка, — согласился он со смешком. Наши глаза встретились, и я тоже засмеялась. Мы вместе смеялись над идиотизмом и чистейшей абсурдностью нашего положения.
— И вот лев влюбился в агнца, — тихо пропел он. От этого слова трепет пробежал по моему телу, и я отвернулась, чтобы он не увидел моих глаз.
— Какой глупый агнец, — вздохнула я.
— И лев — нездоровый мазохист.
Он долго смотрел в глубину темной чащи леса, и я гадала, куда увели его мысли.
— Почему?.. — начала я и остановилась, не зная, как продолжить. Он посмотрел на меня и улыбнулся, солнце сверкало на его лице, его зубах.
— Что?
— Скажи, почему ты убежал от меня?
Улыбка погасла.
— Ты же знаешь, почему.
— Нет, я спросила, что именно я сделала не так? Мне надо быть осторожнее, и я хочу понять, чего мне не следует делать. Это, например, — я погладила тыльную сторону его руки, — кажется, можно.
Он снова улыбнулся:
— Ты ничего не делала «не так». Я сам был виноват.
— Но я хочу помочь тебе, если это в моих силах. Хочу, чтобы тебе было легче.
— Ну… — он остановился и подумал. — Ты оказалась очень уж рядом. Большинство людей нас инстинктивно сторонятся, они чувствуют в нас чужих …
Он оборвал себя на полуслове и с тревогой взглянул на меня.
— Ну ладно, — весело сказала я, стараясь разрядить неожиданно сгустившуюся атмосферу, и втянула голову в плечи. — Горло больше не показываю.
Сработало — он рассмеялся.
— Нет, правда, это было больше от неожиданности…
Он поднял свободную руку и бережно положил ее сбоку на мою шею. Я замерла, холод от его прикосновения словно предупреждал о том, что надо бы испугаться. Но во мне не было страха. Напротив, забурлили совсем другие чувства.
— Вот видишь, — сказал он. — Просто великолепно.
Моя кровь бешено неслась по жилам, и мне хотелось замедлить ее бег. Я чувствовала, что глухие удары моего пульса — это то, что ему трудно выдержать. Разумеется, он их слышал.
— Ты очаровательно краснеешь, — тихо проговорил он и осторожно высвободил свою вторую руку. Мои кисти безвольно упали на колени. Он нежно погладил мою щеку, а потом взял мое лицо в свои мраморные ладони.
— Не шевелись, — прошептал он, словно я и так уже не окаменела от волнения.
Медленно, не отпуская моего взгляда, он наклонился ко мне. Затем быстро, но очень нежно приложил холодную щеку к ямке посередине моих ключиц. Я не смогла бы двинуться, даже если бы захотела. Я слушала ровный звук его дыхания и смотрела, как солнце и ветер играют в его медно-каштановых волосах — самой человеческой части его существа.
Очень медленно его руки скользнули ниже и легли на мою шею. Я вздрогнула и почувствовала, как он задержал дыхание. Но руки не прервали движения, они мягко опустились мне на плечи.
Его голова двинулась в сторону, он провел носом вдоль моей ключицы. Затем нежно прижался щекой к левой стороне моей груди и замер. Слушая мое сердце.
— Ах, — вздохнул он.
Я не знала, сколько времени мы просидели вот так, без движения. Может быть, долгие часы. Постепенно мой пульс успокоился, но он не отпускал меня, не говорил со мной. Я знала, что в любой момент он мог не выдержать, и моя жизнь оборвалась бы так быстро, что я даже не успела бы ничего почувствовать. Но я не могла заставить себя испугаться. Я не могла думать ни о чем, кроме того, что он прикасался ко мне.
И вдруг, слишком быстро, он отстранился.
Его глаза были полны покоя.
— В следующий раз будет не так трудно, — с удовлетворением сказал он.
— А было очень трудно?
— И вполовину не так ужасно, как я себе воображал. А тебе?
— Нет, мне… совсем не ужасно.
Он улыбнулся, услышав мою интонацию.
— Ты же знаешь, о чем я.
Я тоже улыбнулась.
— Смотри, — он взял мою руку и приложил к своей щеке. — Ты чувствуешь, какая теплая?
Да, она была почти теплой, его всегда ледяная кожа. Но я едва обратила внимание, потому что случилось то, о чем я грезила с первого дня, как увидела его — я прикасалась к его лицу.