Сумерки
Шрифт:
В голове все перепуталось. Неужели у меня разыгралось воображение? Сейчас Эдвард был безукоризненно вежлив. Требовалось что-нибудь ответить, он ждал. А я не могла вспомнить ни одной подходящей вежливой фразы.
– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – с запинкой выговорила я.
Его смех был легким и завораживающим.
– По-моему, это все знают. Твоего приезда ждал весь город.
Я поморщилась. Так я и знала.
– Да нет же, – глупо возразила я, – я о другом: почему ты назвал меня Беллой?
Он растерялся.
– А тебе больше нравится «Изабелла»?
– Нет,
– А-а. – Он умолк. Я смущенно отвернулась.
К счастью, в этот момент мистер Баннер начал урок. Я попыталась сосредоточиться на его объяснениях сегодняшней лабораторной работы. Предметные стекла в коробке лежали не по порядку. Работая в паре, мы с соседом должны были определить, какие фазы митоза представлены на каждом предметном стекле с препаратами клеток верхушки корня репчатого лука, разложить их по порядку и снабдить соответствующими этикетками. Сверяться с учебником запрещалось. Мистер Баннер сказал, что проверит результаты через двадцать минут.
– Начали! – скомандовал он.
– Сначала дамы, напарник? – спросил Эдвард. Увидев, как красива его легкая кривоватая усмешка, я не смогла ответить, только уставилась на него, как дура.
– Или я начну – как скажешь. – Его улыбка погасла, он явно сомневался в том, что я в своем уме.
– Нет! – Я вспыхнула. – Я первая.
Я рисовалась, хоть и совсем немного, потому что уже делала эту лабораторную и знала, на что обращать внимание. Наверняка я легко справлюсь. Я поместила первое предметное стекло под микроскоп и быстро настроила объектив с сорокакратным увеличением. Некоторое время я изучала препарат.
– Профаза, – уверенно определила я.
– Можно и мне взглянуть? – спросил Эдвард, когда я попыталась вынуть предметное стекло. С этими словами он задержал мою руку. Его пальцы были ледяными, будто перед уроком он сунул их в сугроб. Но я отдернула руку вовсе не по этой причине: от его прикосновения меня словно пронзило током.
– Извини, – пробормотал он, сразу убрав руку, но продолжая тянуться к микроскопу. Все еще ошеломленная, я смотрела, как он изучает препарат – для этого ему понадобилось даже меньше времени, чем мне.
– Профаза, – подтвердил он, аккуратно вписывая это слово в нашу рабочую таблицу. Затем он взял следующее стекло и бегло взглянул на него в микроскоп.
– Анафаза, – сказал он и сделал еще одну запись.
Нейтральным тоном я поинтересовалась:
– Можно?
Он усмехнулся и подвинул микроскоп ко мне.
Я прильнула к окуляру и сразу отстранилась с досадой. Вот черт, он прав.
– Третье стекло? – Не глядя на него, я протянула руку.
Эдвард вложил стекло в мою ладонь, на этот раз стараясь не дотронуться до нее.
Я ограничилась самым мимолетным взглядом, на какой только была способна.
– Интерфаза. – Не дожидаясь просьбы, я придвинула микроскоп Эдварду. Он посмотрел в микроскоп и сделал новую запись. Я могла бы заполнить таблицу и сама, но устыдилась при виде
Лабораторную мы закончили, намного опередив остальных. Я заметила, как Майк с соседкой несколько раз смотрели то на одно стекло, то на другое, сравнивая их. Еще одна пара прятала под столом открытый учебник.
Заняться больше было нечем, и я попыталась не глазеть на Эдварда – безуспешно! Я все-таки взглянула на него, а он уставился на меня как прежде, с необъяснимым раздражением в глазах. Вдруг я сообразила, почему сегодня его лицо выглядит иначе.
– Ты в контактных линзах? – не задумываясь, ляпнула я.
Мой неожиданный вопрос его озадачил.
– Нет.
– А-а… – протянула я. – Просто мне показалось, что у тебя глаза стали другими.
Он пожал плечами и отвел взгляд.
Теперь я точно знала: что-то изменилось. Я же помнила непроглядную черноту его глаз, когда в прошлый раз он впивался в меня яростным взглядом: эти глаза отчетливо выделялись на фоне бледной кожи и рыжеватых волос. А сегодня у него были глаза совершенно другого цвета – необычного, охристого, темнее, чем цвет жженного сахара, но с тем же золотистым оттенком. Я не понимала, как такое возможно – если, конечно, он не соврал про линзы. Или просто Форкс свел меня с ума в буквальном смысле слова.
Я опустила глаза. Эдвард снова сжал пальцы в кулаки.
Мистер Баннер подошел к нашему столу, выяснить, почему мы бездельничаем. Заглянув нам через плечо и увидев заполненную таблицу, он начал проверять ее.
– Эдвард, может, стоило дать Изабелле возможность поработать с микроскопом? – спросил мистер Баннер.
– Белле, – машинально поправил Эдвард. – Вообще-то она определила три препарата из пяти.
Мистер Баннер перевел взгляд на меня, его выражение стало скептическим.
– Ты уже выполняла эту работу? – спросил он.
Я смущенно улыбнулась.
– Но не с препаратами лукового корня.
– С бластулой сига?
– Да.
Мистер Баннер кивнул.
– В Финиксе ты училась по программе повышенной сложности?
– Да.
– Ну что же, – помолчав, продолжил он, – хорошо, что на лабораторных вы сидите вместе, – он невнятно добавил еще что-то и отошел. Я снова принялась черкать в тетради.
– Обидно получилось со снегом, верно? – спросил Эдвард. Мне показалось, что он заставляет себя поддерживать со мной разговор о пустяках. Паранойя снова захлестнула меня. Он как будто подслушал наш с Джессикой разговор за обедом и теперь пытался доказать, что я не права.
– Вообще-то нет, – честно ответила я вместо того, чтобы притворяться нормальной, такой же, как все. Я до сих пор пыталась отделаться от дурацких подозрений и не могла сосредоточиться.
– Ты не любишь холод. – Он не спрашивал, а утверждал.
– И сырость тоже.
– Тяжко тебе приходится в Форксе, – задумчиво проговорил он.
– Еще как, – мрачно буркнула я.
По какой-то невообразимой причине мои слова заинтересовали Эдварда. Его лицо мешало мне сосредоточиться, и я старалась смотреть на него не чаще, чем требовала вежливость.