Сумерки
Шрифт:
Боярин Микола вспыхнул, глаза гневно сверкнули. А Кердеевич, низко опустив голову, умолк, словно понял всю мерзость своих слов и стал похож на провинившегося мальчишку, которого поймали с поличным. Бучадский внимательно следил за их разговором, чтобы в любой момент стать на защиту Кердеевича, и беспрестанно вертелся на стуле, оглядываясь на слуг, которые должны были подать ужин.
Впрочем, боярин из Рудников успокоился. Он понял, что его бывший друг не отвечает уже за свои поступки. Жена Кердеевича, Офка, будучи лет на двадцать пять моложе, всецело овладела душой мужа и высосала из него все живые соки. Против её слёз и наущений
«Ах! Сама себя раба бьёт, коль нечисто жнёт!» — подумал боярин Микола, махнул рукой и заговорил о бунтах холопов на Подолии и Киевщине.
И как раз в эту минуту слуги внесли миску гороху с капустой, жареного гуся, литовских колдунов и несколько бутылок вина. Одновременно вошёл и хозяин постоялого двора с торбой на плече, в длиннополом, опушённом хорьковым мехом кафтане. Сняв с головы шапку, шлык которой спадал до самого затылка, он бросил несколько слов Михаилу Бучадскому, указывая на угол, где сидел увешанный бубенцами рыцарь. Пап Михаило изменился в лице и вскочил.
— Прошу прощения, у меня дело к тому пану! — сказал он и быстро направился в угол к шляхтичу, который, видимо, услыхав фамилию Бучадский, послал к нему корчмаря. И они, жестикулируя, затараторили так быстро, что даже Андрийко, следивший за каждым их жестом, не смог до конца уловить смысл их беседы. Боярин из Рудников положил руку на плечо Кердеевича. Тот поднял на него свой печальный взгляд, и они долго молча смотрели друг другу в глаза. В этих взглядах было многое множество вопросов и ответов, упрёков и оправданий! Наконец рука боярина опустилась, и он вполголоса промолвил:
— Грицько! Грицько! Что с тобой случилось?
— Что случилось? — Кердеевич горько засмеялся, — что случилось, спрашиваешь? То-то и оно, кабы знать, что случилось; ей-богу, я сам всё это сотворивший, стою перед содеянным, точно пан перед иконой.
— Правда ли, что ты за девичью красу продал себя и будущее своего рода? Ведь твои дети станут латинянами.
— Хвала всевышнему, — прервал его Кердеевич, — детей, слава богу, видать, сам господь не хочет… разве что… Тут он махнул безнадёжно рукой.
— Ты продал себя, это правда, — закончил свою речь боярин из Рудников, — таких тут много и в Галитчине, и в Перемышльщине, и в Львовской земле. Но души ты им всё-таки не продал!..
— Думаешь, не продал? Продать не продал, но украли её у меня! За каждой моей мыслью, за каждым намерением или делом следят уши и глаза всего окружения единомышленников Офки. Не ведал я, что между женой и мужем может быть ещё третий. И порой чувствую в себе силы и желание расшибить железным кулаком всю эту крикливую свору сторожевых псов моей свободы. Кабы не Офка, а она либо заплачет, либо, того хуже, кинет в лицо: «Ты обещал почитать как святыню всё, к чему привязано моё сердце. Я люблю всех тех, кого ты убил, изранил или прогнал. Где твоя клятва, где обет, где слово Кердеевича?» Ты теперь, Микола, понимаешь, что моя душа не продана, а украдена?
Микола молчал, не зная, что ответить. Перед глазами,
Громкий возглас из угла комнаты прервал на мгновение его мысли. «Ах, и восстание не поможет его другу! Будь он пустозвоном — дело иное. Если б оторвать его от шляхты, Грицько подчинил бы своей воле молодую жену. Но тогда загубила бы свою душу она, как губит сейчас свою он… А так… Нет, будь проклят тот, кто свяжется с врагом, даже в супружеской любви! Такой союз приневолит слабого духом хуже татарского аркана, а сильного сломит, как буря одинокий дуб!»
Погружённый в свои мысли, Микола не видел, как пан Бучадский высыпал из кошелька пригоршню талеров и положил их на стол перед шляхтичем, а тот, ухмыляясь, запрятал их в свою, привязанную к поясу, кожаную мошну.
— А теперь бери, пан Станислав, одну из моих лошадей и гони во весь опор в Каменец. Там мой брат и епископ Павел, они уж знают, как быть с этим Довгирдом, а мы сделаем тут всё, что надо! — закончил Михайло Бучадский.
Однако едва лишь умолк конский топот, как загремели выстрелы гакивниц. И тут же у постоялого двора забегали, закричали, поднялась брань. Шум приближался, становился всё громче. Вскоре в комнату вбежал слуга Кердеевича и крикнул:
— Какие-то люди ищут твою милость именем князя Несвижского!
Бучадский поднялся.
— Готовьте коней, оружие!
Кердеевич сорвался как ошпаренный с места. Вскочили боярин из Рудников и Андрий. А в корчму уже вбегали ратники: кто в шлемах, кто в шапках, одни со щитами, другие в кольчугах, все вооружённые мечами и саблями.
— Где Кердеевич? Давайте собачьего перевертня! Бей изменников! — кричали они. Не успел боярин Микола опомниться, как на Кердеевича посыпался град ударов. И вдруг в безучастных глазах «перевертня» вспыхнула искра ярости. Точно тростинка, засвистел тяжёлый меч, противники шарахнулись в стороны, и после минутной схватки у двери Кердеевич и Бучадский добрались до лошадей. Прибывшие ратники начали охоту у корчмы на вооружённых слуг обоих вельмож. Несколько минут раздавались душераздирающие крики и звон стали, потом только стоны, хрипенье раненых и дикий ликующий рёв победителей.
Но вот в дверях появилась высокая фигура какого-то рыцаря с окровавленным мечом в руке. За ним несли нескольких раненых. Увидев вошедшего, боярин Микола вложил меч в ножны и кинулся к нему.
— Князь! Что всё это значит? — спросил он.
Это был приближённый великого князя Витовта Олександр Нос.
IV
Князь Олександр не спешил с ответом. Он заглядывал раненым в глаза, снимал с пленников шлемы и шапки, видимо, искал кого-то и не мог найти. Боярин Микола догадался, в чём дело, и сказал:
— Ни Кердеевича, ни Бучадского тут нет, они пробились к дверям и удрали.
Только тогда молодой князь поднял на боярина глаза. И в тот же миг его грозное лицо просветлело.
— Так это ты, Микола? — крикнул он. — Какими судьбами? Откуда, куда? Как там старик, Мартуся?
— Живы-здоровы, как раз от них еду к старому Юрше с его племянником-сиротой.
— Юрша в Луцке! Там ждали шляхтичей к весне и даже раньше, а они тем временем захватили замки в Скалате и Червенгороде и вот теперь тут, в Смотриче. Если староста Довгирд не убережётся в Каменце, то и на него нападут врасплох.