Сумерки
Шрифт:
Вдова посмотрела на гостя, и в её чёрных глазах заблестели слёзы.
— Не теряю головы? — спросила она. — Как можно терять голову! Кто же накормит этих двух ребят, если меня не будет? Думаете, боярин, что я пережила бы Михася, кабы не дети? Жить тошно, а надо. Люди добрые не обидят вдовы и сирот. Только бы дедич не прогнал из посёлка.
— Дедич? — удивился боярин. — Ведь это волость Богдана Рогатинского, он-то вас не обидит. Он благородный человек, а ваш Михась не только служил ему, но и погиб на этой службе.
— Что верно, то верно! Храни бог сказать что плохое про боярина Богдана! Да ведь Рогатинский сейчас в Олеське поднимает народ против шляхты.
— Да нет, не бойтесь! Тут хозяином должен стать великий князь Свидригайло.
— Должен стать! — подхватила женщина. — Должен стать, да не стал? Король господарь Польши, а великий князь Витовт здесь. Не помогли ни грамоты, ни старосты, ни княжьи тысяцкие. Те своё, бояре своё, а шляхта своё. Уж больно вольготно у нас шляхте, и она по-хорошему отсюда не уйдёт!..
— Уйдёт, потому что мы ей дорогу укажем! — горячо воскликнул Андрий, довольный, что и он может сказать своё слово.
Вдова поглядела на Андрийка, и печально-суровое выражение её глаз немного смягчилось.
— Попытайся, сынок, — сказала она, и вдруг румянец расцвёл на её побледневших щеках, а глаза сверкнули гневом, — попытайся и увидишь, что, только проливая такие лужи крови, как перед моим порогом, можно прогнать злодеев из чужой клети!
Боярин Микола промолчал, а сердце у Андрийки тревожно ёкнуло. Испарялись, уходили мечты о рыцарских поединках и дворцовых приключениях, а из мрака неведомого будущего вынырнул страшный призрак беспощадной лютой борьбы, не знающей ни милосердия, ни благородства, преследующий лишь одну цель: уничтожить, искоренить противника.
Гости ушли на покой, а утром двинулись в путь.
Давно скрывавшееся солнце появилось на небе, и хоть оно не грело, всё-таки ехать по размокшей дороге было веселее.
К обороне, с которой путники столкнулись в первом селе, приготовились и в других придорожных сёлах. Повсюду стояли на страже в ожидании разбойников, которые кишмя кишели особенно возле больших шляхетских замков. Ещё хуже было на Львовщине, где за последние восемь — десять лет осело довольно много панов, с которыми прибывали на новые места и слуги. Считая себя несравненно выше русин, они ехали на восток не работать, а панствовать и насаждать силой свой язык, свои обычаи и свою веру. Изо дня в день боярин Микола встречал ватаги мужиков, которые шли сводить счёты с этими подпайками-однодворцами, которые, не зная удержу своим страстям, совершали чудовищные злодеяния. Страшны были эти злодеяния, но кровавой оказалась и расплата. Всё, что называлось шляхетским, гибло от рук мужиков. Горели не только панские усадьбы, но и поместья перевертней, которые, польстившись привилеями короля Ягайла 1413 года, отреклись от родной веры, обычаев и языка, побратались с изнеженным западным рыцарством, панством и погнались за вздорными, злоязычными и легкомысленными во взглядах на жизнь и её прелести шляхтянками. Равнодушно приглядывались ко всему этому из своих старых поместий наследники галицких бояр, у которых не хватало ни смелости отречься от своих святынь, ни желания защищать мужицкие права. Завести у себя панщину на манер перевертней у них не хватало сил, а паны не только не поддержали бы православных, но даже сами науськали бы на них мужиков. Зато с избытком хватало боярской спеси, которая
А князя не было. Свидригайло не отправил на Подолию даже своих посланцев. Князь Федько Несвижский, боярин Богдан Рогатинский начали воевать по собственному почину, а поддерживали их только мужики.
Весь край был залит кровью…
Путникам не раз чудилось, что воскресли времена Батыя, когда неприятель огнём и мечом прокладывает свой путь по земле…
Среди обилия плодов и прочих щедрот цветущей земли они то и дело наталкивались на сгоревшие усадьбы, села, церкви, валяющиеся трупы лошадей, людей и тучи воронья над ними. Крепко-накрепко запирались ворота городов, но и там, гонимые нуждой, холодом и голодом, потомки древнерусских купцов — огнищан хватались за оружие и набрасывались на пришлых, привилеями осыпанных католиков из Польши и Неметчины, которые наводнили древние города Руси, благодаря «мудрому» королевско-княжескому управлению. Шло светопреставление, и очевидцы недоуменно спрашивали себя, рушится ли это старый порядок или распадается новый.
Вот таким образом, среди страшных, кровавых картин мятежа, разбоя, резни, неразберихи, бегства и преследования, нападения и защиты, объехав стороной Львов и Буск, наши путники прибыли в Луцк.
V
В угловой веже Луцкого замка, окна которой выходили на широко разлившийся Стырь, за столом, накрытым золототканой скатертью, сидел сорокалетний мужчина в островерхом шлеме и кованой кольчуге восточной выделки. Острые, выразительные черты лица и суровый взгляд блестящих чёрных глаз придавали облику воина грозный вид. Длинные, обвислые усы скрывали рот настолько, что его существование подтверждал лишь звучащий из-под них голос. А был он ласковый, мягкий, как голос отца, который обращается к любимому детищу. Перед столом, склонив почтительно голову, стоял Андрийко.
— Значит, ты, сынок, — сказал рыцарь, — заботишься о своём и моём имени. А имя мужа, самое крепкое забрало против искушений лжи, лицемерия, расточительства. Скажешь себе: «Сделал бы так, и пусть всё идёт пропадом, но Юрше это не к лицу!» И тут же отлетят от тебя дьяволы, если ты действительно Юрша…
— И я так полагаю, дядя! — сказал юноша и поднял глаза на воеводу. — Потому-то и не остался на Полесье и приехал сюда.
— Добро! А у меня не было времени приехать, ведь на западе уже идёт война. А где же боярин Микола?
Боярин привёз меня и сразу же уехал в Олеськ, у него дело к Богдану Рогатинскому. Прямо проехать туда мы не могли, как раз под Олеськом горели сёла.
— А не знаешь ли, по какому делу поехал боярин?
Какое-то мгновение юноша явно боролся с собой, потом поднял голову и, вспыхнув, сказал:
— Знаю!
— И что же за дело?
Юноша замолчал. Юрша бросил на него взгляд из-под нахмуренных бровей.
— Ну, говори!
— Не скажу! Не гневись, дядя, но не скажу.
— Ого! А почему? — спросил сурово Юрша.
— Потому, что это не моя тайна!
— Так! — протянул холодно воевода. — Не твоя тайна? Раз знаешь, то она уже твоя, а коли твоя, то скажи мне. Сам понимаешь, что в княжеской крепости я не могу держать людей, которые хранят чужие тайны. Видать, эти тайны опасны, коли даже мне их знать не следует…
Андрийко побледнел и стиснул зубы.
— Воля твоя, дядя, — сказал он и умолк.
— Ну, говори!
— Не скажу!
— Скажи, всё равно заставлю!
— Воля твоя, дядя, а тайна не моя, и никакая сила не вырвет её у меня!