Свидетель
Шрифт:
— Здорово, Андрюша!
Платонов отступил на шаг и смиренно произнёс:
— Здравствуйте, барин…
В этом анекдоте выверена интонация. Он нефальшив, и в этом его сила. Это история дворника, а не холопа.
Нужды нет, что она выдумана.
А холопы, до времени не видные, расплодились.
Один человек, например, рассказывал мне про писателя Нагибина. Это был очень небедный писатель, с множеством жён и шлейфом скандала. И это был удачливый писатель.
Итак, про него рассказывали, что, когда он приходил в Дом литераторов,
Человек рассказывал это с уважением. Дескать, умел себя поставить хороший писатель.
Но он, однако, проговаривался — дело было в том, что лакеи чувствовали барина. Лакеям был нужен барин, и вот они бежали к нему в своих белых куртках, и полотенца вились за ними как белые флаги.
Между тем самые страшные люди для богачей — слуги. Они по своему праву вмешиваются в их жизнь, они знают о ней всё, они беспощадны в своих воспоминаниях. Служанка, помогая госпоже одеваться, пересчитывает прыщи и седые волосы, она знает и те и другие наперечёт. Привратник запоминает лица шлюх, он провожает их, открывает дверь, коллекционирует запахи духов и номера автомашин. Шофёр хранит в памяти адреса и обманы.
Слуги злопамятны. Они не прощают обид. Обиды коллекционируются тоже. Обидами всегда менялись, как марками — редкие и необычные вклеиваются в альбом. И давно наступило время папараци — и папараци шли на поклон к слугам. Бойся привратников — они вежливы и снесут всё, но не дай Бог обидятся. Они будут лелеять свою обиду, растить до нужного часа. Благополучие богачей зависит от привратников и служанок, потому что, уволившись, они, привратники и горничные, припадают к газетной кормушке, перечисляя всё — и седые волосы хозяек, и заплаканные лица любовниц. Все были поголовно грамотные — и это была особая письменность, смесь грязи и дорогих духов, ненависти и горького духа конопли.
Но это была чужая жизнь, отчасти интересная, но не возбуждавшая зависти.
Настоящий слуга — пара своего господина. Он завидует ему. Только в зависти можно испытывать классовое чувство. То классовое чувство, которое соединяет любовь и ненависть к своему хозяину в одно.
Я не был парой.
Был естественный период в моей жизни, когда хотелось быть лучшим. Потом стало понятно, что надо быть не лучшим, а самим собой.
Я был на своём месте. Временном, непостоянном, но на своём. В жизни приходилось часто менять адреса и места, но внутренним стержнем, мифическим гвоздём, придуманным уставом и правилом был я крепко прибит к жизни.
Итак, на одном месте я закрепился надолго.
Рядом с моим домом, на автомобильной стоянке, сторожами бытовали драматург и прозаик, даже, кажется, один поэт. Приятель мой Валера Былинский сидел в жестяном курятнике на этой стоянке и писал сценарий.
Проходя мимо, я сказал об этом моей спутнице.
— И всё это называется деревня Малое Маргиналово… — заметила она.
— Почему же Малое? — обиделся я. — Это Большое Маргиналово.
Большое
Мне нужно было всего лишь отпирать дверь. Для этого была нужна одна рука и психология — кому отпереть, а кому — нет. Что сказать при этом. Врать я не любил, а врать нужно было.
Это было противнее, чем мыть грязный пол. Пол я мыл хорошо, и, собственно, это было совсем не противно. «Корона не свалится», — говорил один мой давний знакомец. «Корона не свалится», — говорил он, имея в виду короля, моющего лестницу. Делать можно всё, и король останется королём.
На моей службе, например, надо было улыбаться жильцам, и это тоже получалось у меня хорошо.
Но я находил прелесть в другом.
Дело в том, что сторожа прошлого времени были людьми безрукими, пережидавшими своё время за разговорами и водкой. Они отбывали свой срок. И они его отбыли.
Редкий сторож был рукодельником. А время течёт для сторожа по-другому. Безделье льётся водочной струёй, чтение приобретает особый смысл, и даже винты под отвёрткой движутся по-другому.
Карабчиевский, с которым я был знаком и которого любил, не был сторожем. Он ремонтировал электронную аппаратуру. Он был рабочим, или, если угодно, техником.
И это накладывало отпечаток на то, что он писал.
Я жил однажды в Штутгарте. Жил не в центре, а на холмах, что составлены из щебня и арматуры, жил на обломках старого Штутгарта, что свезены в кучи и присыпаны землёй. За полвека на них вырос новый город, но вдумываясь, я ловил себя на странном чувстве. У меня под ногами были сотни домов — частицы человеческого праха, обоев, наклеенных на обломки стен, кирпича и извёстки. Это было прошлое.
В настоящем было безденежье и антенны. Я делал самодельные антенны приятелям-арабам — делал их из витого провода и пивных банок.
Однажды, выйдя во внутренний дворик, я обнаружил, что из половины окон моего дома свешиваются парные банки из-под пива, раскачивающиеся на проводах. Ветер тихо пел в них, и банки звенели.
Это была слава.
Делая проводку в подъезде, я проложил кабель вдоль телевизионного. Трёх параллельных метров хватило, чтобы принимать платное телевидение без всякой антенны.
Я лазил в чужие электромагнитные волны и выходил в телефонную сеть. Наконец я научился лазить в Internet через чужие телефонные номера.
Сторожа изменились, потому что изменилось время.
Впрочем, мой сменщик был чужд движения электронов. Он дружил с деревом. Штихели лежали в пенале, поблёскивая, как чертёжные принадлежности. Шкатулки были натёрты воском, а под столом кегельбаном расставлялись готовые матрёшки.
Сменщик между тем был музыкантом, дудел в военном оркестре на трубе. Однажды пришёл в полной форме с аксельбантами, увешанный значками и бляхами. Потом, переодевшись, сел за стол и под шипение чайника начал мучать какую-то деревянную вазу.