Свобода
Шрифт:
А наутро, говорят, двор резиденции был заполнен журналистами со съемочными камерами и микрофонами. В кабинете президента были тоже установлены прожектора и микрофоны, стрекотали камеры. И говорят, все в тот день были неприятно поражены, увидев высокого и худого до невесомости президента, который вошел в кабинет и сел в кресло...
– Он выглядел так, будто его долго держали в камере пыток и не давали ни есть, ни пить...
– рассказывал оператор.
Президент долго щурился под палящим светом прожекторов и, ежась, несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоить сердцебиение, и мышцы лица его подрагивали, а глаза, под которыми обозначились черные тени, совсем запали, когда он начал свое выступление...
–
– говорят, в этом месте президент пожевал свои губы...- посвятил всю свою жизнь свободе народа, независимости страны. И... я не ошибся... Вы знаете, что во имя этого я и в тюрьме сидел. И только горжусь этим!.. Хочу, чтобы вы знали, когда меня вызывали на первые допросы в Комитет государственной безопасности, я мог бы избежать ареста. Мог бы спастись, если б на допросе официально дал слово отказаться от этого священного пути. Но я намеренно не сделал этого. Не сделал, чтобы люди, не боящиеся гнить в тюрьмах из-за воровства, мошенничества, насилия, убийств, не боялись бы стать и политическими заключенными!.. И пусть все, наконец, узнают, что в мире есть преступление, именуемое политической борьбой, и отличается оно от других тем, что осужденные за это преступление люди приносят себя в жертву во имя светлой идеи - свободы, освобождения народа из тисков рабства! Несмотря на тысячи мук и лишений, я считаю, что прожил счастливую жизнь. Хочу, чтобы вы знали это. Сегодня мы вступили на путь независимости, сами можем определять свою судьбу. Но я допустил ошибку в одном тонком вопросе. Когда я искал пути, которые выведут мой народ к свободе, не подумал о руководителе, которому можно доверить судьбу моего свободного народа, моей независимой родины...
И в этом месте, говорят, президент умолк, опустил голову, словно ему стало стыдно за сказанные слова.
– Я не тот президент... Поймите меня правильно. Я не испугался, но отступаю. Видно, я просто не рожден для высоких трибун и тронов. Может быть, это и хорошо... я возвращаюсь на свое прежнее место... на пост председателя партии "Свобода". Только там я смогу продолжать работу для своего народа, Родины. Простите меня... Простите, что не погиб ни в ту кровавую ночь, ни после нее, ни на фронте... Простите, что не смог построить государство, которое хотел... мне это не дано было... Простите, что...
... Говорят, это короткое, искреннее обращение растрогало всех - и журналистов, и стоящих позади со скрещенными на груди руками представителей оппозиции. За выступлением президента наблюдали и министры, а чувствительный министр обороны молча отвернулся к стене.
Впрочем, говорят, ни в тот день, ни позже народ не услышал этой трогательной речи президент. Потому что как только президент с потрясенным лицом и уже вовсе похожий на привидение, пройдя через толпу, ушел к себе, рядом с оператором, откуда ни возьмись, появились два сотрудника министерства безопасности. И, говорят, они попытались заполучить кассету с речью президента, но, испугавшись поднятого журналистами шума, ретировались. А съемочная группа, вернувшись на студию, попала в когти президента телекомпании.
Председатель, говорят, срочно вызвал группу в свой кабинет, потребовал кассету, но режиссер, поняв, что запись решающего выступления президента будет уничтожена, отказался отдать ее.
Очень рассердился тогда председатель, набросился на режиссера, вырвал у него кассету, сломал ее, а потом, не удовлетворившись этим, выхватил из нагрудного кармана режиссера его удостоверение, разорвал на мелкие кусочки и, сверкая глазами, сжевал его...
Говорят, до того, как стать председателем телекомпании, он во многих районах был известен как народный сказитель. И часто его можно было
Говорили, что и на заседание парламента председатель приходил со скрипкой. И как только речь заходила о народе или родине, его никто не мог угомонить, отнять плотно прижатую к груди скрипку. Со словами: "Это мое оружие!" он величественно выходил на трибуну и закрывал глаза...
И тогда уже готовые роптать депутаты кто, плюнув, выходил, другие группами стекались в буфет, оставшиеся разворачивали газеты или дремали, откинув головы на спинки кресел, в ожидании пока не угаснет поэтический пыл председателя.
– Не меньше месяца потребуется, - шептались люди, чтобы очистить от вшей государственные дачи, где летом отдыхали руководители страны. Наконец-то этот город - центр древней культуры - избавится от кислого запаха носков и овечьего сыра!..
И эти злые пересуды о власти, которая вот-вот падет, росли, словно на дрожжах, и вместе с ними росла растерянность народа...
А по мере того как темнело, наступал вечер, это в людях разрасталось в необъяснимую массовую панику; как туман, в души людей вползала пугающая атмосфера горького одиночества страны, оставшейся без крова, без дверей, без хозяина...
Ночью, когда стихало движение на улицах, город погружался в кошмарную мертвую тишину. И каждый, лежа в своей темной комнате, в одинокой постели, отвернувшись к стене, перебирал в памяти все эти сплетни, от которых город закипал, как котел на медленном огне, мечты о будущем, на которое они надеялись, людей, которых на собственных плечах привели к власти, вспоминал до мельчайших подробностей все события последних лет - и по мере того, как множились воспоминания, все казалось еще сложней. Не так-то легко было людям разобраться во всем, что произошло в последние три - четыре года, выстроить все по порядку, понять истинную цену всему, переварить слухи, переполнявшие мозг в течение дня.
Все было очень сложно и непонятно.
Ясно было лишь одно - глубокий кризис, в котором оказалась страна, это - результат свободы, которой они требовали месяцами, годами, потрясая в воздухе кулаками, и в итоге добились.
И эту проклятую свободу наиболее выпукло олицетворяло самое острое идеологическое оружие партии "Свобода" - национальное телевидение. Телевидение, которое до сих пор, в общепринятых рамках - культурно, ярко и с достоинством - показывало им самих себя, вдруг отказалось от привычной приглаженности, проложило между собой и народом мост доверия и смогло все показать в истинном свете.
Все, казалось, происходит прямо здесь или в соседнем квартале. Всего за неделю до трагедии в казарме на окраине города люди видели на экранах премьер-министра, который, отвечая на вопросы журналистов, говорил удивительные вещи и поминутно дергал плечами. Он отвечал на сдержанно-вежливые вопросы, нервно задыхался, пытаясь объяснить причины дефицита хлеба, как вдруг неожиданно в студию ворвался нервный генерал в черных очках. Прервав премьера на полуслове, генерал схватил его за шиворот и стал что-то кричать, но так как он стоял спиной к камере, слова его разобрать было трудно. Журналист попробовал, было, спасти премьера, но неудачно, генерал пустил в ход свое коронное оружие - пощечины, и журналист на глазах зрителей растянулся на сияющем полу студии, но тут прямой эфир, к сожалению, догадались отключить.