Сын Авонара

Берг Кэрол

– Разве ты не слышал Дассина? Ты утверждаешь, он говорил чистую правду, а если так, ты не можешь не принимать в расчет того, что он сказал о тебе, и забыть, каким голосом он это говорил. Он любит тебя, как сына, а это означает, что ты достоин нашего доверия. Что бы он ни сделал с тобой, я не поверю, будто бы он послал тебя на битву обессиленным.

– Он послал меня к тебе… – Его глаза пронизывали, словно северный ветер.

– Именно так.

– Но я не могу… не стану… причинять тебе зло. Уходи. – Он и умолял, и приказывал.

Солнце скатилось за

разломанную стену. Я не хотела оставаться здесь. Я не просила об этом. Почему Дассин направил Д'Нателя ко мне? Только потому, что я знала язык, могла понять его? Потому что я обладала необходимыми знаниями, чтобы разгадать, в чем его миссия, найти живых Изгнанников, услышать послание, охранять его в этом мире? Д'Натель опустошил себя, защищая нас, его разум стал тюрьмой, и его палачи творили с ним, что хотели. Я действительно должна уйти. У меня не было оружия, чтобы защищать его от подобных напастей.

«Тюрьма»… Я смотрела на вжимающегося в стену принца, и горькая правда пронзила мое сердце, словно порыв северного ветра. Я уже была в таком месте раньше… и я ушла прочь. Разве Кейрон не чувствовал, как я покидаю его, когда он один дрожал от холода в своей тюрьме, ожидая первого прикосновения пламени? Слышал ли он тогда, в конце, мои мольбы, обвинения, проклятия, лишь притворяясь, что ничего не может разобрать? Он знал, что его душа – цена нашего спасения, а я проклинала его за отказ продать ее. Я не смогла простить его, я повернулась к нему спиной, отказав в единственной просьбе. «Живи, моя любовь. Ты сама жизнь…» Я же сама заключила себя в тюрьму, позволив жизни иссякнуть.

Прощение не может изменить того, что уже было сделано. Окажись Кейрон передо мной в этих руинах, он по-прежнему был бы уверен, что не может использовать свою силу во зло даже ради нашего спасения. А я бы до последнего вздоха отстаивала убеждение, что человек чести, человек, который любит, не может допустить гибели своего ребенка и своих друзей. Но прощение не имеет никакого отношения к воскрешению, отказу, забвению, поражению или победе. Это перемена в душе. Да, я знала о тюрьме и пытках. Вот почему мои ноги так плохо слушались… вот почему я так и не смогла уйти. Не в этот раз.

Я села на жесткую землю напротив Д'Нателя, сметя в сторону осколки камней.

– Слушай меня, – он снова закрыл голову руками и тяжело задышал, – и смотри на меня. Я хочу рассказать тебе одну историю. Баглос рассказывал нам о твоем детстве, детстве, отравленном войной в городе, знавшем только мирную жизнь, но я расскажу тебе о детстве, прошедшем в мире, среди людей, которые вели битву, совсем не похожую на вашу. Это детство могло бы стать и твоим, если бы твой народ не забыл, как это делается…

Я рассказала ему, как Кейрон рос в Авонаре с потомками Дж'Эттанна, где у детей всегда были дяди и тети, готовые выслушать их жалобы; где они с волнением ожидали первого проявления дара, хотя использовать этот дар было смертельно опасно, где они, широко распахнув глаза, слушали волшебные истории на Ав'Кенат и мечтали в один прекрасный день сами принять участие в празднике.

Я рассказала ему о Селине, и все, что смогла вспомнить о Эдварде-Лошаднике и Гейларде-Строителе, который задерживался каждый вечер после ухода рабочих и пел своим кирпичам, пока они счастливо не засыпали на слое раствора. Работники приходили на следующее утро, и Гейлард радостно хохотал, когда они стояли и восхищались собственным мастерством, похваляясь, что во всех Четырех королевствах нет лучших строителей, чем в Авонаре.

Час за часом я заставляла Д'Нателя слушать и смотреть мне в глаза. Я не останавливалась, когда услышала, как Роуэн прошел по камням, немного постоял рядом и снова ушел, поняв, что его помощь не требуется. Я не останавливалась, когда Д'Натель закричал в тоске, увидев, как последний луч солнца догорел, когда показалось, что все, чего мы достигли, снова потеряно. Тогда я взяла его холодную руку и почувствовала, как она напряженно дрожит, силясь сдержать тьму… я взяла его крепче, и тьма поглотила и меня…

«Приди, принц, свобода и власть ждут»… Шепот заползал за спину, поднимался между лопатками, окутывал шею и уши, опутывал волосы, обвивался холодными пальцами вокруг живота, покалывал плоть и кости… покалывания становились все сильнее и болезненнее… «Мы вернем тебе все, что ты потерял… окажи нам честь…» Замелькали зеленые, красные, пурпурные полосы… громадные, одетые в темное фигуры, восседали на чудовищных тронах из черного камня; их тяжелые головы повернулись, чтобы заглянуть мне в душу. Я пропала, если меня заметят. У них нет лиц, только полосы света… малиновый, изумрудный, аметистовый… сверкающие грани… мерцающий свет отражается в море черного стекла… тошнотворный свет в мутной, дымной черноте… ураган удушающего пепла.

«Или ты останешься ничем, обреченный смотреть назад, на то, чем ты был…» И передо мной, словно зев монстра, разверзлась пропасть, подобно небу, где погасла последняя звезда.

Голова трещала, кожа пылала огнем.

– Нет! – зарычала я. Заставив язык подчиняться своей воле, заставив глаза раскрыться, я вернулась к своим рассказам… к жизни, красоте… Тьма побледнела, была просто ночь, реальными стали наши соединенные руки, мой голос, говорящий о радости и грусти, храбрости и надежде, которые жили и в истории Эррейла-Садовника. Его цветы каждый год цвели всего на день дольше обычного, а через тридцать лет садовники Валлеора решили, что их цветы вырождаются, потому что цветут на целый месяц меньше, чем цветы Авонара. Ночь шла…

Когда мне показалось, что мой голос вот-вот иссякнет, как и запас историй, рука Д'Нателя потеплела, напряженная дрожь прекратилась, дыхание стало легким и ровным. Стараясь не разрывать связь, чтобы не разбудить его, я вытянула затекшие ноги и привалилась ноющей спиной к стене.

Сколько же часов я вычерпывала из памяти все, что там хранилось, чтобы в выкованном мною доспехе не оказалось ни трещины? Слова могли бы быть иными, не про Авонар, не про дж'эттаннов, но мне казалось, что истории Кейрона принесут больше пользы.