Сын цирка
Шрифт:
В сумерках они с ревом пронеслись через Раджкот мимо водонапорной башни, женской больницы, автостанции, банка, овощного базара, статуи Ганди, здания телеграфа, библиотеки, кладбища, ресторана «Хеймур», отеля «Интимейт». Когда водитель мчался через район базара, Дарувалла предпочел не смотреть по сторонам. Вокруг было много детей, шли старики, которые не могли так же быстро, как дети, убежать с пути автомобиля. В дополнение к этому по дороге буйволы тянули тележки, вышагивали верблюды, запряженные в вагончики, коровы, ослы и козы, не говоря уже о мопедах, велосипедах, велорикшах и грузовых велорикшах на больших трехколесных велосипедах.
Как только город закончился, Раму прибавил скорость. Этот подсобный рабочий проходил курсы вождения непосредственно на дорогах, где не было и речи о каких-то правилах перехода через улицу. В потоке встречных машин Раму уступал дорогу лишь тем автомобилям, которые превосходили его колымагу по размерам. А он считал свою машину самой большой на дороге, за исключением автобусов и тяжеловесных грузовиков.
Доктор Дарувалла благодарил Бога за то, что Ганеша сел на переднее место рядом с водителем. Мальчик и девочка изъявили желание занять это место, однако доктор побоялся, как бы Мадху не стала отвлекать водителя, занимаясь его «утешением» на большой скорости. Поэтому девочка тряслась сзади вместе с доктором и миссионером, в то время как калека безостановочно болтал с Раму.
Вероятно, Ганеша ожидал, что водитель будет говорить только на диалекте гуджарати. Попрошайку вдохновило то, что он встретил земляка из штата Махараштра, говорившего на диалекте маратхи и на хинди. Фарук не мог следить за их разговором, однако ему показалось, что Ганеша хотел узнать все цирковые профессии, которыми мог заниматься калека с одной здоровой ногой. Со своей стороны, Раму предпочитал говорить на свою любимую тему, одновременно демонстрируя умопомрачительную технику и нажимая на педаль газа вместо того, чтобы жать на тормоза. Он убеждал мальчика в том, что невозможно сравняться с ним в искусстве вождения, если у человека не работает правая нога.
К чести Раму, он не смотрел на Ганешу, когда это говорил. Слава Богу, что водитель не отвлекался на бешено проносящиеся мимо пейзажи. Доктор ждал наступления темноты, чтобы расслабиться и не видеть воочию приближение собственной смерти. Когда стемнеет, можно будет в опасной близости услышать лишь сигнал клаксона чужой машины или увидеть слепящий свет мчащихся на тебя автомобильных фар. Фарук представил себе месиво их тел — одна нога здесь, рука — там, вот задняя часть чьей-то черепной коробки, чей-то разбитый лоб… Тогда не разберут, кто именно сидел в салоне. Так случится, поскольку фары окажутся разбиты, а в волосах будет много мелких осколков стекла, сверкающих, как бриллианты. Они почувствуют запах бензина, который замочит всю одежду. В самый последний момент увидят вспышку огня в форме огромного шара…
— Отвлеките меня. Начните говорить. Скажите мне что-нибудь, — обратился Дарувалла к миссионеру.
Иезуит, чье детство прошло на автострадах Лос-Анджелеса, казалось, чувствовал себя непринужденно. Его не отвлекали сгоревшие остовы автомобилей по обочинам дороги. Он даже не посмотрел в сторону перевернувшейся автомашины, все еще объятой пламенем. Останки животных на обочине интересовали его лишь тогда, когда он
— Что это было? Вы видели? — спросил миссионер, поворачивая голову.
— Мертвый бычок. Пожалуйста, поговори со мной, Мартин, — взмолился Дарувалла.
— Я знаю, что он мертвый. Но что такое бычок?
— Кастрированный бык, — ответил ему Фарук.
— Вот еще один! — воскликнул будущий священник, вновь поворачивая голову.
— Нет, это — корова.
— До этого я видел верблюда. Вы его заметили? — живо спросил Мартин.
— Да, я видел его. Расскажите мне какую-нибудь историю. Вскоре совсем стемнеет, — произнес Дарувалла.
— Жалко. Сколько можно было бы еще увидеть! — воскликнул иезуит.
— Ради Бога, отвлеките меня! Я знаю, вы любите говорить. Расскажите хоть что-нибудь! — снова взмолился доктор.
— Ну, что вам рассказать? — спросил миссионер. Фарук почувствовал желание убить этого иезуита.
Девочка уже спала. Они посадили ее между собой, так как боялись, что она прислонится к задней двери. Теперь она прислонялась лишь к одному из сидевших. Спящая Мадху казалась хрупкой, как тряпичная кукла. Мужчины были вынуждены поддерживать ее плечи, чтобы девочка не болталась из стороны в сторону.
Ее надушенные волосы терлись по горлу доктора в районе расстегнутого воротника рубашки. Пахли они гвоздикой. В моменты, когда машину швыряло в разные стороны, Мадху ударялась об иезуита, который не обращал на девочку никакого внимания. Но Фарук ощущал, как ее бедро прижималось к его ноге. Когда автомобиль еще раз подбросило, плечо Мадху ударилось по ребрам доктора, а ее рука проползла по его бедру. Временами, когда Фарук чувствовал дыхание девочки, у него самого перехватывало горло. Доктор совершенно не представлял, как он сможет провести ночь в одной с ней комнате и пытался отвлечься не только от устрашающей манеры управления автомобилем, демонстрируемой Раму.
— Расскажите мне о вашей матери. Как она себя чувствует? — спросил Дарувалла.
В исчезнувшем свете дня, когда еще можно было различать какие-то детали, доктор увидел, как напряглась шея миссионера и как он прищурил глаза.
— А как ваш отец? Что делает Дэнни? — добавил доктор.
Тут Фарук почувствовал, что допустил оплошность, поскольку Миллс, вероятно, даже не услышал его второго вопроса. Иезуит ушел в свое прошлое. Ландшафт с безобразно убитыми животными проносился мимо, однако фанатик его больше не замечал.
— Хорошо, если вам так хочется, я расскажу маленькую историю о моей матери, — произнес Миллс.
Дарувалла усомнился, что это «маленькая» история. Обычно миссионер в повествовании не был кратким. Он любил описания. Фактически, Мартин не упускал ни одной детали и рассказывал Фаруку абсолютно все, вспоминая и цвет кожи Арйфа Комы, и различные запахи при мастурбации не только Арифа, но и то, как пахли ппльиы американской студентки, работавшей его няней.
Они неслись сквозь темную сельскую местность и тускло освещенные города, где их преследовал запах готовившейся еды и экскрементов, кудахтанье цыплят, собачий лай и дикие угрозы пешеходов, которых они едва не задавили. Раму извинился за то, что в машине похолодало, поскольку окно со стороны водителя отсутствовало. В салоне бились залетавшие насекомые. Что-то размером с колибри шлепнулось о лоб иезуита, укусило его, а потом минут пять лежало на полу, жужжа и барахтаясь, пока не смолкло. Они так и не поняли, что это было.