Сын гетмана

Рогова Ольга Ильинична

– Чи я дурень, что буду жидов бить – засмеялся Злой. – Тут у нас работа была почище.

– Да ведь атаман тебе велел идти с нами!

– Ну и велел, а я взял и утек.

– Ой, хлопче, не сносить тебе головы за твое своевольство! – с укоризною проговорил Ганжа.

Иван улыбнулся и почесал чуб; его коренастая фигура дышала каким-то диким разгулом и весельем. Тимош с отвращением отвернулся от него.

– Что воротишься от меня, хлопче? Чи не люб тебе Ивашко? Погоди, полюбишь!

Он пошел за ними следом, стараясь не упускать их из вида.

Далеко за полночь длилось

шумное веселье. Атаман не вмешивался в дела разгульной толпы. Окруженный старшинами, он держался в стороне и предоставил своим людям полную свободу: он чувствовал себя полновластным господином своевольного Запорожья, знал, что в минуту необходимости мог подавить эту свободу одним мановением руки. Только около полуночи Тимошу удалось ускользнуть от Ганжи, растянувшегося на своей бурке. Мальчик уже заранее набил карманы чем только мог. За пазухой просторного казакина он спрятал бутылку вина, белый хлеб, несколько ломтей жареной баранины, а в карманы широких шаровар наложил лепешек, ржаных сухарей, лука и кукурузы. Проскользнув между пирующими, он ловко перебрался через вал, спустился в ров и побежал к избушке Янкеля. Запыхавшись, вбежал он в хату, открыл люк и шепотом позвал Хайку.

К великому его изумлению, из люка высунулась испуганная голова Янкеля.

– А, ты вернулся! – сказал Тимош.

– Я и не уезжал, добрый панычу! Я сидел вон там, в яме под соломой, – сказал он, показывая в угол подвала. – Я все слышал.

– Так зачем же Хайка мне сказала, что ты уехал?

– Со страха, – презрительно процедил Янкель.

«Ну, уж и ты храбрец!» – хотел было сказать Тимош, но удержался.

Он поторопился передать Янкелю все принесенное и побежал назад.

Он уже почти достиг рва, как вдруг из-за угла последней лачуги наскочило на него что-то огромное, неуклюжее; он почувствовал себя в чьих-то крепких руках и, подняв голову, увидал над собой лицо Злого.

– Что тебе от меня нужно? – крикнул было Тимош.

Но Иван зажал ему рот рукой и со словами: «молчи, щенок! Я тебя научу, как батька не слушаться!», стал опутывать его веревкой, переброшенной через плечо. Вдруг из-за края оврага тихо поднялась огромная фигура и мощная рука схватила Злого за плечо.

– Ты что делаешь? – прогремел голос Павлюка.

Ошеломленный Иван бросил Тимоша и вскочил на ноги. Оба казака смерили друг друга с головы до ног.

– А тебе что за дело? – злобно отозвался Иван.

– Отвечай, или я тебя научу говорить! – прогремел Павлюк, наступая на Злого.

– Ого! Руки-то и у меня есть, да и сабля еще не притупилась! – крикнул Иван, засучил рукава и выхватил саблю.

Но, конечно, богатырю Павлюку ничего не стоило справиться с казаком; через несколько минут Иван лежал уже на земле связанный, без сознания, а Тимош, освобожденный от веревок, в замешательстве стоял перед атаманом.

– За что он тебя связал?

– Не знаю! – отвечал испуганный Тимош.

– Как же ты тут очутился?

– Так, погулять пошел! – уклончиво прошептал мальчик, стараясь не глядеть в ястребиные очи казака.

– Гм, гм! – недоверчиво промычал Павлюк. – Странное гулянье ночью, между убитыми! Ну да все это мы узнаем. Я живо развяжу

язык этому пучеглазому уроду, а теперь, хлопец, пора спать; твой дид давно уже на всю крепость храпит!

С этими словами он взвалил себе на плечи Ивана и зашагал, как ни в чем не бывало, к крепости, но временами потряхивая на плечах свою ношу. Тимош со смущенным видом поплелся за ним и в душе искренно желал провалиться сквозь землю.

VI

Суд

В казацком таборе, в небольшом четырехугольнике, образованном окопами, наскоро вырытыми привычной казацкою рукой, в самом центре обоза собралась рада. Допрашивали Ивана Злого, учинившего насилие над сыном Богдана Хмельницкого.

Сулима сидел на опрокинутом бочонке; над головой его развевалось воткнутое в землю казацкое красное знамя. Подле него, тоже на бочонке, сидел писарь со всеми своими атрибутами: почтенных размеров чернильницей, большим листом толстой грубой бумаги, печатью, воском и огарком восковой свечи. Тут же стояла и остальная казачья старшина с бунчуком и булавой. Против старшины расположились курени со своими куренными, атаманами, опиравшимися на толстые палицы и имевшими на плечах короткие меховые мантии. Довбиши ударили в котлы. Сулима принял булаву и приказал привести Ивана Злого, помещенного в одну из ближних палаток. Его привели и поставили среди полукруга. С левой стороны стал Тимош, с правой – Павлюк в качестве обвинителя. Лицо Злого осунулось и побледнело, глаза беспокойно перебегали с одного предмета на другой. Он искал, по-видимому, случая улизнуть, но державшие его дюжие казаки не сводили с него глаз.

– Карпо Павлович Гудзан! – торжественно произнес Сулима, обращаясь к Баюну, – что имеешь ты сказать про казака Ивана Злого и в чем его обвиняешь?

– Казак Злой, – начал Баюн с расстановкой, – учинил насилие над сыном славного казака Богдана Хмельницкого, лично известного и мне, и тебе, атаман: он связал его с явным намерением причинить ему зло.

Писарь записал показание обвинителя; атаман обратился к Злому.

– Что имеешь ты сказать в свое оправдание, принимашь ли ты обвинение Гудзана?

– Не принимаю, – ответил Злой, стараясь казаться спокойным. – Да будет ведомо всему войску запорожскому, что хлопец этот спознался с жидами. Я выследил его, когда он ходил в корчму жида Янкеля и слышал, как он там перешептывался с жидами; за то я его и связал.

Если б на казаков ударил из ясного неба гром с молнией, они не так бы удивились, как услышав о предательстве Тимоша.

– Брешет он, вражий сын! – вскрикнул Ганжа, выскакивая вперед. – Не может этого быть, вывернуться хочет, обелиться.

Сулима махнул на старика булавой, и тот, ворча, отступил к своему куреню.

– Карпо Павлович, где ты нашел их? – обратился атаман к Баюну.

– За рвом, у жидовских лачуг.

– Как ты туда попал, хлопец? – обратился атаман к Тимошу.

Тимош побледнел, смутился и, видимо, колебался отвечать.

Павлюк подошел к нему, положил свою мозолистую руку ему на голову и ласково проговорил:

– Не бойся, сынку! Выложи пану атаману всю свою душу. Я с тобой и в обиду тебя никому не дам.