Сын хамас
Шрифт:
— Это катастрофа, — пожаловался я ему при встрече. — Пистолет стреляет, а автоматы нет. Позвони своим друзьям в Наблус, чтобы мы, по крайней мере, смогли вернуть свои деньги.
Он обещал помочь.
Назавтра мой брат Сохайб сообщил мне новость, которая подействовала на меня как ледяной душ.
— Вчера вечером приходили люди из АОИ. Они искали тебя, — сказал он, и его голос звенел от напряжения.
Моей первой мыслью было: «Мы еще даже никого не убили!» Я был напуган, но одновременно почувствовал себя важной персоной, представлявшей опасность для Израиля. Когда я пришел навестить
— Что происходит? — спросил он строго. Я рассказал ему все как есть, и он пришел в бешенство. Однако было очевидно, что за его гневом скрываются разочарование и тревога.
— Все это очень серьезно, — объяснял он. — Зачем ты влез в это? Ты должен заботиться о матери, братьях и сестрах, а не бегать от солдат. Неужели ты не понимаешь, что они пристрелят тебя?
Я вернулся домой, собрал кое-какие вещи и учебники и попросил своих приятелей-студентов, членов «Братства», спрятать меня до тех пор, пока я не сдам экзамены и не закончу школу.
Ибрагим, очевидно, недооценивал серьезности моего положения. Он продолжал названивать, зачастую на мобильный телефон отца.
— Что случилось? Что с тобой происходит? Я отдал тебе все деньги и хочу получить их обратно.
Я рассказал ему о визите израильтян, а он стал вопить и нести какую-то опасную чушь. Я быстро отключил связь, прежде чем он успел еще глубже затянуть и себя, и меня. Но на следующий день израильские солдаты пришли и в его дом, устроили обыск и нашли пистолет. Естественно, Ибрагима тут же арестовали.
Я чувствовал себя полным ничтожеством. Я доверился человеку, которому не следовало доверять. Отец сидел в тюрьме, и он разочаровался во мне. Мама заболела от переживаний за меня. Мне нужно было готовиться к экзаменам. Меня искали израильтяне.
Что может быть хуже?
Глава десятая
СКОТОБОЙНЯ
1996
Несмотря на все принятые меры предосторожности, израильские силы безопасности все-таки выследили меня. Они прослушивали мои разговоры с Ибрагимом, и вот теперь я, в наручниках и с повязкой на глазах, валялся на полу под сидением военного джипа, изо всех сил пытаясь увернуться от прикладов солдат.
Джип остановился. Казалось, мы ехали несколько часов. Наручники глубоко врезались в запястья, когда солдаты подняли меня за руки и потащили по лестнице. Я не чувствовал кисти рук. Я слышал, как вокруг ходили люди и разговаривали на иврите.
Меня привели в маленькую комнату, сняли наручники и повязку. Щурясь от света, я пытался понять, где нахожусь. Комната была пуста, только в углу стоял небольшой стол. Интересно, что еще припасли для меня эти солдаты? Допрос? Новые побои? Пытки? Мне не пришлось долго гадать. Через несколько минут дверь открылась, и вошел молодой военный. В носу у него была серьга, и я узнал русский акцент. Это был один из тех, кто бил меня в джипе. Взяв за руку, он повел меня по длинным, запутанным коридорам в другую комнату, в которой находились прибор для измерения давления, монитор, компьютер и крошечный телевизор на стареньком столе. Непередаваемая вонь ударила мне в ноздри. Я подавился, чувствуя, что сейчас меня снова вырвет.
За нами вошел
Вошел охранник, одетый в полицейскую форму. Он повернул меня спиной к себе, защелкнул наручники, а на голову натянул темно-зеленый колпак. И тут я понял, где источник вони. От колпака пахло так, будто его никогда не стирали. Он впитал в себя запах нечищеных зубов и гнилостное дыхание сотен заключенных. Я почувствовал позыв к рвоте и задержал дыхание. Но каждый раз, когда я размыкал губы, мерзкая тряпка лезла мне в рот. Я запаниковал, мне показалось, что я умру от удушья.
Охранник обыскал меня, забрал почти все, в том числе ремень и шнурки. Он схватил меня за колпак и потащил по коридорам. Направо. Налево. Снова налево. Направо. Опять направо. Я не знал, где я и куда меня ведут.
Наконец мы остановились, и я услышал, как он возится с ключом. Он открыл дверь, судя по звуку, толстую и тяжелую.
— Ступеньки, — предупредил он. Я понял, что спускаюсь вниз по небольшой лестнице. Через ткань колпака я мог различить какие-то вспышки света, подобные всполохам мигалок на крыше полицейской машины.
Охранник снял с меня колпак, и я увидел, что стою перед занавеской. Справа стояла корзина с такими же колпаками, как у меня. Мы подождали пару минут, пока голос с той стороны занавески не разрешил нам войти. Охранник надел мне на лодыжки кандалы, а на голову — другой колпак. Взявшись за его острый конец спереди, он потащил меня за занавеску.
Из вентиляционных отверстий струился холодный воздух, откуда-то доносилась оглушительная музыка. Я, должно быть, шел по очень узкому коридору, потому что то и дело натыкался на стены по обе стороны. Голова кружилась, я был измотан. Наконец, мы снова остановились. Солдат открыл дверь и втолкнул меня внутрь. Затем он снял с меня колпак и ушел, затворив тяжелую дверь.
Я огляделся, в очередной раз оценивая обстановку. Клетушка размером около двух квадратных метров, на полу маленький матрас и два одеяла — свободного места почти не осталось. Тот, кто жил здесь до меня, свернул одно из одеял и клал себе под голову в качестве подушки. Я сел на матрас; он казался твердым, а одеяла пахли так же, как колпаки, которые надевали мне на голову. Я закрыл нос воротником рубашки, однако от одежды пахло рвотой. С потолка свисала тусклая лампочка, но выключателя я не увидел. Единственным окошком в камере служила маленькая дверца, проделанная в большой двери. Воздух липкий, пол мокрый, бетон покрыт плесенью. Повсюду кишели клопы. Все было вонючим, гнилым и мерзким.
Долгое время я сидел неподвижно, не зная, что делать. Хотелось в туалет, я встал и сделал шаг к ржавому унитазу в углу камеры. Закончив свои дела, нажал на ручку слива и тут же пожалел об этом. Слив не работал, и все содержимое унитаза пролилось на пол, залив матрас.
Я примостился на сухом конце и попытался собраться с мыслями. Вот где мне придется ночевать! Глаз отчаянно горел и пульсировал. В камере невозможно было дышать, от смрада горло сжимали спазмы. Стояла невыносимая жара, моя одежда пропиталась потом и прилипла к телу.