Сын хамас
Шрифт:
Я ничего не ел и не пил все это время. Козье молоко, которое дала мне мама, теперь прокисшее и свернувшееся, было размазано по штанам и рубашке. Из стены торчала труба, я повернул кран в надежде получить немного воды. Полилась жидкость, мутная и коричневая.
Сколько сейчас времени? Оставят ли меня здесь на всю ночь?
Голова раскалывалась. Я знал, что не смогу заснуть. Единственное, что мне оставалось, молиться Аллаху.
«Защити меня, — умолял я. — Спаси и верни к семье как можно быстрее».
Через
Леонард Коэн пел раз за разом:
Меня приговорили к двадцати годам скуки
За попытку изменить систему изнутри.
Теперь я собираюсь, я собираюсь воздать им должное,
Сначала мы возьмем Манхэттен, а потом возьмем Берлин
{4}
.
Где-то открывались и закрывались двери — много дверей. Постепенно звуки приближались. Потом кто-то открыл мою камеру, просунул внутрь голубой поднос и с шумом захлопнул дверь. Я посмотрел на поднос, стоявший прямо в жиже, выплеснувшейся из унитаза после моей неудачной попытки сходить в туалет. На нем лежало одно вареное яйцо, кусочек хлеба, три оливки и столовая ложка йогурта, пахнущего какой-то кислятиной. Там же стоял пластиковый стаканчик с водой, и когда я поднес его к губам, то с удивлением обнаружил, что вода ничем не пахла. Я отпил немного, а остатками воды вымыл руки. Я съел все, что было на подносе, но остался голодным. Интересно, это был завтрак? Который сейчас час? Я решил, что разгар дня.
Пока я пытался установить, сколько времени я нахожусь здесь, дверь камеры снова открылась. Кто-то или, скорее, что-то стояло там. Человек? Он был маленького роста, на вид лет семидесяти пяти и смахивал на горбатую обезьяну. Он закричал на меня с русским акцентом, проклиная меня, проклиная Бога, и плюнул мне в лицо. Я и представить себе не мог ничего более омерзительного.
Очевидно, это «нечто» было охранником, потому что он швырнул мне очередной вонючий колпак и велел надеть его на голову. Затем он схватился его за узкий конец и потащил меня по коридорам. Он открыл дверь в какую-то комнату, втолкнул меня внутрь и силой усадил на низкий пластиковый стульчик, похожий на стульчик для первоклассников в начальной школе. Стул был привинчен к полу.
Он застегнул наручники — одну руку просунул между ножек стула, другую — снаружи. Затем сковал ноги. Маленькое сидение было покатым, поэтому я вынужден был наклониться вперед. В отличие от моей камеры, в этой комнате стоял страшный холод. Я подумал, что, должно быть, кондиционер установлен на ноль градусов.
Я просидел так несколько часов, трясясь от холода, согнувшись под немыслимым углом, не имея возможности принять более удобную позу. Я старался дышать через вонючий мешок, не делая глубоких вдохов. Я был голоден, измотан, глаз совсем заплыл.
Дверь открылась, кто-то снял с меня колпак. Я с удивлением
— Как тебя зовут?
— Мосаб Хасан Юсеф.
— Ты знаешь, где находишься?
— Нет.
Он покачал головой и произнес:
— Одни называют это место «Темная ночь», другие — Скотобойней. Ты вляпался по-крупному, Мосаб.
Я старался не проявлять никаких эмоций, глядя на пятно на стене позади этого человека.
— Как поживает отец в палестинской тюрьме? — спросил он. — Ему там больше нравится, чем у нас?
Я слегка пошевелился на своем сидении, по-прежнему отказываясь отвечать.
— Ты хотя бы понимаешь, что находишься в том же самом месте, где сидел твой отец после первого ареста?
Так вот куда я попал: центр дознания «Маскобийя» в западном Иерусалиме. Отец рассказывал мне об этом месте. Раньше это была русская православная церковь. Правительство Израиля превратило ее в объект строгого режима, где находилась штаб-квартира полиции, офисы и учреждение предварительного заключения Шин Бет.
В глубоких подвалах в древности держали кроликов, а теперь они служили тюрьмой. Черное, в потеках и пятнах, будто наводненное крысами средневековое подземелье, как их показывают в кино, «Маскобийя» имела плохую репутацию.
Теперь я страдал от тех же издевательств, которые пришлось пережить отцу. Те же самые люди пытали и били его несколько лет назад. Они провели много времени, работая над ним, и хорошо его знали. Однако им не удалось сломить его. Он остался сильным, и пытки только закалили его.
— Скажи мне, почему ты здесь?
— Понятия не имею.
Конечно, я подозревал, что оказался здесь, потому что купил эти дурацкие автоматы, которые даже не работали. Спина горела как в огне. Следователь взял меня за подбородок.
— Ты хочешь быть стойким, как отец? Ты и представить себе не можешь, что ждет тебя за стенами этой комната. Расскажи, что та знаешь о ХАМАС. Какие секрета тебе известны? Расскажи об исламском студенческом движении! Я хочу знать все!
Неужели он и вправду думал, что я опасен? Я не мог поверить в это. Но чем больше я тогда размышлял, тем яснее понимал: он действительно считал, что я представляю угрозу. С его точки зрения, уже того, что я был сыном шейха Хасана Юсефа и купил оружие, было более чем достаточно, чтобы вызвать подозрение.
Эти люди посадили в тюрьму и пытали моего отца, были готовы пытать и меня. Неужели они действительно полагали, что это заставит меня признать их право на существование? Моя точка зрения сильно отличалась от их взглядов. Мой народ боролся за свою свободу, за свою землю.
Я не ответил на эти вопросы, и мужчина хлопнул по столу кулаком. И снова взял меня за подбородок.
— Я пойду домой и проведу вечер с семьей. А та веселись здесь.
Я просидел на этом нелепом стуле несколько часов, все сильнее наклоняясь вперед. Наконец, пришел охранник, снял наручники и кандалы, надел на голову очередной колпак и повел меня по коридорам. Голос Леонарда Коэна становился все громче и громче.