Сын хамас
Шрифт:
Мы остановились, и охранник рявкнул, чтобы я сел. Музыка теперь просто оглушала. И снова меня сковали по рукам и ногам на низеньком стульчике, который вибрировал от беспощадных ударных: «Сначала мы возьмем Манхэттен, а потом возьмем Берлин!»
Мышцы свело судорогой от холода и неудобного положения. Я пробовал на вкус зловонную мешковину колпака. Однако сейчас я, похоже, был не один. Даже несмотря на громкое пение Леонарда Коэна я слышал, как люди плакали от боли.
— Здесь есть кто-нибудь? — закричал я через засаленную ткань.
— Кто ты? — голос совсем рядом пытался перекричать музыку.
— Я
— Ты давно здесь?
— Два дня.
Пару минут человек молчал.
— Я сижу на этом стуле три недели, — наконец произнес он. — Они разрешают мне поспать четыре часа раз в неделю.
Я обомлел. Это последнее, что я хотел бы услышать. Другой узник сказал, что его арестовали примерно тогда же, когда и меня. Я прикинул, что в комнате было около двадцати человек.
Наш разговор внезапно прервался, кто-то сильно ударил меня по затылку. Боль прострелила череп, и мне с трудом удалось сдержать слезы под колпаком.
— Не разговаривать! — заорал охранник.
Каждая минута казалась часом, а часы были похожи один на другой, как близнецы. Мой мир остановился. Я знал, что снаружи люди просыпаются, ходят на работу и возвращаются домой, к семьям. Мои одноклассники готовятся к выпускным экзаменам. Мама готовит, убирается, обнимает и целует моих младших братьев и сестер.
Но в этой камере все сидели. Неподвижно.
«Сначала мы возьмем Манхэттен, а потом возьмем Берлин! Сначала мы возьмем Манхэттен, а потом возьмем Берлин! Сначала мы возьмем Манхэттен, а потом возьмем Берлин!»
Некоторые мужчины всхлипывали, но я решил не плакать. Я был убежден, что отец никогда не плакал. Он был сильным. Он не сдавался.
— Shoter! Shoter! [«Охрана! Охрана!»] — крикнул один из заключенных. Никто не ответил ему, потому что музыка была слишком громкой. Наконец спустя какое-то время пришел охранник.
— Чего надо?
— Я хочу в туалет. Мне нужно в туалет!
— Не положено. Сейчас не время для туалета.
И он ушел.
— Охрана! Охрана! — завизжал мужчина.
Через полчаса охранник вернулся. Но было поздно, мужчина уже не мог терпеть. Ругаясь и проклиная его, охранник разомкнул наручники и вытащил его из камеры. Через несколько минут он приволок его обратно, снова пристегнул к низенькому стульчику и ушел.
— Охрана! Охрана! — закричал другой.
Я был измотан, желудок болел. Шею ломило. Никогда не думал, что моя голова такая тяжелая. Я пытался прислониться к стене, но как только слегка проваливался в сон, приходил охранник и бил меня по голове, чтобы разбудить. Его основной обязанностью было следить за тем, чтобы мы бодрствовали и вели себя тихо. Я чувствовал себя так, будто похоронен заживо и меня пытают ангелы Мункар и Накир после того, как я дал им неправильный ответ.
Должно быть, уже наступило утро, когда я услышал, как охранник копошится где-то рядом. Одного за другим он освобождал людей от наручников и кандалов и выводил наружу. Через несколько минут он приводил их обратно, сажал и пристегивал одного и принимался за следующего. Наконец он подошел ко мне.
Разомкнув цепи, он взял меня за колпак и потащил по коридорам. Открыл дверь камеры и велел войти. Когда он снял с меня колпак, я увидел того же самого горбатого обезьяноподобного старика с моим
— У тебя две минуты на еду и туалет, — бросил мне охранник.
Единственное, чего я хотел, это потянуться, лечь и уснуть, пусть даже на две минуты. Но я просто стоял, а секунды стремительно ускользали.
— Давай, выходи!
Я не успел притронуться к еде, как охранник снова напялил на меня колпак, провел обратно по коридорам и пристегнул к стульчику.
«Сначала мы возьмем Манхэттен, а потом возьмем Берлин!»
Глава одиннадцатая
ПРЕДЛОЖЕНИЕ
1996
Целый день двери открывались и закрывались, заключенных в вонючих колпаках водили с одного допроса на другой. Снять наручники, надеть наручники, допрос. Открыть дверь, закрыть дверь. Иногда следователь так свирепо тряс и избивал заключенного, что после этого бедняга терял сознание. Утром нам приносили голубой поднос с завтраком, вечером — оранжевый с ужином. И две минуты на еду. Час за часом. День за днем. Голубой поднос — завтрак. Оранжевый — ужин. Я с нетерпением ждал того момента, когда будут кормить — не потому что хотел есть, а просто потому, что только тогда можно было выпрямиться.
Вечером, после ужина, хлопанье дверями прекращалось. Рабочий день следователей был окончен, и они расходились по домам. Впереди — бесконечная ночь. Люди плакали, молились и стонали. Они больше не были похожи на разумных существ. Некоторые даже не сознавали, что говорят. Мусульмане повторяли строки из Корана, молясь Аллаху, чтобы Он дал им сил. Я тоже молился, но не просил стойкости. Я думал о глупом Ибрагиме и нелепых звонках на мобильный телефон отца.
Еще я думал об отце. Сердце защемило, когда я понял, что ему пришлось перенести во время заключения. Но я отлично знал отца. Даже во время пыток и унижений он принимал свою судьбу покорно и с готовностью. Он, возможно, даже сдружился с охранниками, избивавшими его. Должно быть, они были интересны ему как люди, и он расспрашивал их о семьях, происхождении, увлечениях.
Мой отец всегда был для меня примером милосердия, любви и смирения, и хотя ростом он был чуть выше метра шестидесяти, для меня он был на голову выше всех, кого я знал. Я очень хотел стать таким же, как отец, но понимал, что путь мой долог.
Однажды днем обычная рутина неожиданно прервалась. В камеру вошел охранник и отстегнул меня от стульчика. Для ужина было еще слишком рано, но я не задавал вопросов. Я готов был идти куда угодно, даже в ад, лишь бы встать со стульчика. Меня привели в маленькую комнату, где снова приковали, на этот раз к обычному стулу. Вошел офицер Шин Бет и оглядел меня с головы до ног. Хотя боль была не такой острой, как поначалу, я знал, что мое лицо все еще несло на себе отметины солдатских рифленых ботинок.