Сын хамас
Шрифт:
После ужина я позвонил Лоай. «Хорошо, — сказал я ему. — Я вернусь в тюрьму».
Это было 25 сентября 2005 года. Я поднялся на мое любимое место среди холмов неподалеку от Рамаллы, куда часто приходил, чтобы молиться и читать Библию. Я самозабвенно молился, плакал и просил Бога о милости для меня и моей семьи. Вернувшись домой, я сел и стал ждать. Отец, пребывая в блаженном неведении, уже пошел спать. После полуночи прибыл спецназ.
Они увезли нас в тюрьму «Офер» и посадили в большой зал, где находились сотни других арестованных, — операция проходила с общегородским
Лоай рассказал мне по секрету, что их подозревают в убийстве. Одного из их одноклассников похитили, пытали и убили в израильском поселении, и Шин Бет перехватил звонок — убийца накануне звонил Овайсу. Мохаммада отпустили через несколько дней. Овайс провел в тюрьме четыре месяца, прежде чем с него были сняты все обвинения.
В этом зале мы просидели десять часов — на коленях, с руками, скованными перед собой. Я поблагодарил Бога, когда кто-то дал отцу стул — к нему по-прежнему относились с уважением.
Меня приговорили к трем месяцам административного ареста. Мои друзья-христиане прислали мне Библию, и я отбывал свой срок, изучая Писание и относясь безучастно ко всему остальному. В Рождество 2005 года я вышел на свободу. Отца не выпустили. Когда я пишу эти строки, он все еще сидит в тюрьме.
* * *
Приближались парламентские выборы, и каждый лидер ХАМАС хотел принять в них участие. Все они были мне одинаково противны. Они были на свободе, хотя единственный человек, который действительно мог бы возглавить свой народ, томился за колючей проволокой. После всего, что послужило причиной нашего ареста, мне нетрудно было убедить отца не участвовать в выборах. Он дал мне слово, попросив объявить о его решении Мохаммаду Дарагмеху, Другу и политическому обозревателю Associated Press.
Новость стала известна через пару часов, и мой телефон начал трезвонить. Лидеры ХАМАС пытались связаться с отцом в тюрьме, но он отказался говорить с ними. «Что происходит? — спрашивали они меня. — Это катастрофа! Мы проиграем, если твой отец откажется от участия, все подумают, что он вообще не одобряет выборы!» «Он не хочет баллотироваться, — объяснил я им, — и вы должны уважать его решение».
Затем позвонил Исмаил Хания, который возглавлял список кандидатов от ХАМАС и вскоре стал новым премьер-министром Палестинской автономии: «Мосаб, как лидер движения я прошу тебя созвать пресс-конференцию и объявить, что твой отец по-прежнему в списке кандидатов от ХАМАС. Скажи, что его отказ был ошибкой».
В довершение ко всему теперь они хотели, чтобы я лгал ради них. Неужели они забыли, что ислам запрещает ложь, или они думали, что все в порядке, потому что политика не имеет религии? «Я не могу этого сделать, — сказал я. — Я уважаю вас, но отца и мою собственную честь я уважаю больше».
И повесил трубку.
Через полчаса посыпались угрозы: «Сейчас же собирай пресс-конференцию, — потребовал очередной звонивший, — или мы убьем тебя».
— Ну, приходите и убивайте.
Я дал отбой и позвонил
Меня действительно не пугали угрозы. Но когда о них узнал отец, он лично позвонил Дарагмеху и сказал, что согласен участвовать в выборах. Он велел мне успокоиться и ждать его освобождения. Он будет иметь дело с ХАМАС, заверил меня отец.
Естественно, отец не мог вести предвыборную кампанию из тюрьмы. Но ему это было не нужно. ХАМАС везде расклеил его фотографии, молчаливо призывая всех голосовать за организацию. И в день выборов шейх Хасан Юсеф легко победил на выборах в парламент, неся своих оппонентов подобно иголкам в гриве льва.
* * *
Я продал свои акции Electric Computer Systems партнеру, потому что чувствовал, что заканчивается целый этап моей жизни.
Кем я был? На какое будущее я мог рассчитывать, если все будет продолжаться в том же духе?
Мне было двадцать семь лет, а у меня не было даже подруги. Девушка-христианка побоялась бы моей репутации сына лидера ХАМАС. Мусульманка не нужна арабскому христианину. А какая еврейская девушка захочет встречаться с сыном Хасана Юсефа? Даже если кто-то согласиться прийти ко мне на свидание, о чем мы будем говорить? Что я могу рассказать о своей жизни? И какой была эта жизнь? Ради чего я пожертвовал всем? Ради Палестины? Ради Израиля? Ради мира?
Чего я добился, став супершпионом Шин Бет? Живет ли мой народ лучше? Прекратилось ли кровопролитие? Дома ли мой отец? Разве Израиль в безопасности? Могу ли я быть примером для братьев и сестер? Я чувствовал, что напрасно принес в жертву треть своей жизни — «тщета и ловля ветра», как говорит царь Соломон (Экклезиаст, 4:16).
Я ни с кем не мог поделиться тем, что узнал, пока ходил в разных колпаках. Кто мне поверит?
Я позвонил в офис Лоай.
— Я не могу больше работать на вас.
— Почему? Что случилось?
— Ничего. Я вас всех люблю. Мне нравится работа разведчика. Я думаю, что мог бы даже увлечься ею. Но мы ничего не добьемся. Мы ведем войну, которую нельзя выиграть с помощью арестов, допросов и убийств. Наши враги — идеи, а их не волнуют налеты и комендантский час. Мы не можем разбить идею «Меркавой». Наша проблема не вы, а ваша — не мы. Мы все как «крысы в лабиринте». Я больше не могу заниматься этим. С меня хватит.
Я знал, что нанес Шин Бет тяжелый удар. Война была в самом разгаре. «Хорошо, — ответил Лоай. — Я доложу руководству и посмотрим, что они ответят».
Когда мы снова встретились, он сказал:
— Начальство предлагает следующее. В Израиле есть крупная коммуникационная компания. Мы дадим тебе денег, и ты откроешь свою такую же, здесь, на палестинских территориях. Это отличный шанс, ты будешь обеспечен до конца жизни.
— Ты не понимаешь. Моя проблема не в деньгах. Моя проблема в том, что я двигаюсь в пустоту.
— Ты нужен людям здесь, Мосаб.
— Я найду способ помочь им, а то, что я делаю здесь, — не помощь. Даже ваша контора не понимает, куда она движется.