Сын погибели
Шрифт:
— Нет, послание — это лишнее, — покачал головой Гаврас.
— Монсеньор простит мою глупость? Но тогда мне невдомек, к чему…
— Лучше ответь мне, — не обращая внимания на разливающегося соловьем ювелира, продолжил Гаврас, — знаешь ли ты в замке какого-нибудь ловкого малого, который за вознаграждение согласился бы в нужный момент открыть калитку в воротах или сбросить лестницу со стены.
— Пожалуй, знаю, — задумался старый пройдоха.
— А есть ли в замке сад?
— О нет, сада нет. Здешние варвары не разводят садов в замках.
— Это хуже.
— Но там, где земли саксонского палаццо спускаются
— Как раз то, что нужно. — Гаврас скрестил руки на груди. — В таком случае мне нужны украшения.
— Какие, монсеньор?
— Браслеты, кольца, фибулы, серьги — все, что найдется в твоей лавке. Пусть даже самого варварского и нелепого вкуса — главное, чтобы было много.
— Но позвольте узнать зачем?
— Затем, что они мне нужны. У тебя есть какие-то возражения на этот счет?
— О нет, монсеньор! Сколько угодно и когда угодно! По самой выгодной цене!
Сентябрь уже перевалил за середину, и ночи были довольно прохладны. От реки веяло сыростью. Симеон Гаврас старался поплотнее запахнуть плащ, чтобы укрыться от пронизывающего ветра. Для прятавшегося рядом Брэнара, как для любого северянина, подобное было в порядке вещей. Он смотрел на господина с удивлением и легкой укоризной, безропотно ожидая урочного часа.
Процессия Адельгейды Саксонской показалась, когда почти стемнело. Яркая луна золотила начавшие увядать листья и необычные плоды на ветвях.
— Ты все хорошо развесил? — прошептал Симеон.
— Да уж если глаз нет, то лбом наткнутся.
Герцог Сантодоро поднял большой палец.
— О, поглядите, моя госпожа, браслет!
— А вот кольцо! — послышался новый голос.
— Адельгейда, глянь — ожерелье из янтаря! Серебряный аграф!
Стройная, почти величественная процессия точно растворилась. По роще, весело сообщая друг другу о находках, метались служанки и благородные дамы, обнаруживая новые и новые украшения, шелковые ленты и засахаренные фрукты. Сама юная герцогиня, под стать окружению, бегала от дерева к дереву, радостно щебеча. Она и охнуть не успела, когда широкая, твердая, как деревянная лопата, рука Брэнара закрыла ей рот, а заодно и пол-лица. Со стороны могло показаться, что Брэнар лишь чуть дернул плечом, но Адельгейда будто вдруг исчезла с того места, где стояла секунду назад.
Глаза ее расширились от ужаса, она не знала, на что решиться: укусить обидчика, пустить в ход ногти или завизжать… Но тут, высветленное бесстыдно подглядывающей луной, пред ней возникло лицо взволнованного ромея. Он быстро заговорил, жестикулируя. Адельгейда с перепугу не могла разобрать слов, лишь смотрела на красивого необычайной для этих мест утонченной красотой принца, не сразу заметив, что больше ничто не мешает ей отвечать.
Адельгейда уловила в его речи слова, сходные по звучанию с латынью, которую ей вдалбливали давно, но довольно безуспешно. Вероятно, ромей извинялся за причиненные неудобства, на что-то сетовал… Она покачала головой, объясняя, что не понимает его. Затем положила руки ему на плечи и произнесла то ли вопросительно, то ли утверждающе:
— Amore.
Герцог Конрад Швабский недовольно оглядел комнату,
— Радость моя, — буркнул герцог, — мне сообщили, будто ты пригласила сюда некоего рыцаря, прибывшего утром в Аахен.
— Да, это правда, — почтительно склонила голову Никотея.
— Почему же ты сама не сказала мне об этом?
— Мой дорогой, не унижай себя подозрениями. Не к лицу тебе — храбрейшему из воинов — выказывать малодушие перед женщиной.
— Малодушие? В чем же ты видишь малодушие? — Конрад поджал губы.
— Счастье жизни моей! Вероятно, я выбрала не то слово, но скажи, как еще назвать то незримое сражение, в котором ты по собственной воле каждый миг проигрываешь ничему, призраку?
— Любимая! Рыцарь, которого ты пригласила, — не призрак!
— Это большая для нас удача.
— Я тебя не понимаю. Где тут удача?
— Отрада глаз моих, удача уже в том, что родич короля Обеих Сицилий граф Вальтарио де ла Квинталамонте прибыл на турнир, который ты, с присущей тебе мудростью и дальновидностью, пожелал устроить. Я в восхищении от размаха твоих деяний — ты собрал князей в Аахен, устроил им отменную охоту, ты веселишь их души пирами, услаждаешь слух песнями миннезингеров, радуешь глаз танцами плясуний и игрой жонглеров. Твои сторонники благодарны и преданны тебе. Те, кто доселе колебался, привлечены твоей щедростью и благородством… Но ведь есть еще враги. Даже молния Господня не способна заставить их отринуть ненависть и склониться пред истиной. Но когда ты занят делами великими, позволь и мне, в меру сил, заняться тем малым, что доступно моему разумению.
— Конечно, я позволяю тебе, любимая. Но при чем тут граф?
— Я знаю графа Квинталамонте уже давно и видела его в бою. Поверь мне, немного в Европе найдется рыцарей, способных противостоять ему.
— С удовольствием преломлю копья в схватке с ним…
Глаза Никотеи удивленно расширились:
— Конрад, очи сердца моего, величие короля, а уж тем паче императора не измеряется количеством сломанных на турнире копий. Как учил Спаситель: «Оставим кесарю кесарево». Насколько я помню, герцог Баварии Генрих, прозванный Львом, по сей день не терпел поражений на турнирах. Во многом его популярность зиждется на славе непобедимого воина.
— И ты полагаешь, что этот граф способен одолеть Генриха Льва?
— Я буду чрезвычайно удивлена, если произойдет иначе.
Герцог Швабский передернул плечами:
— Не знаю. Слабо в это верится, но надеюсь, ты знаешь, о чем говоришь.
— Благодарю тебя, мой государь. Ты в который раз являешь мне образец прозорливости, — склонила голову Никотея. — Не тревожься, ступай к князьям, пусть они видят тебя веселым. Я же сделаю то, что ты велишь, наилучшим образом.
— Ты самая замечательная жена на свете. — Конрад подтвердил свои слова жарким поцелуем и, придерживая меч, размашистым шагом покинул кабинес.