Сын погибели
Шрифт:
— И я так думаю, — согласился первый. — Этот не хуже нашего. Уже девятерых из седла выбил. Сразу видать, не зря к шлему своему льва приделал. Значит, давай так: пробираемся к шатру, я отвлекаю на себя оруженосцев и пажей, а ты вот этим ножичком подпругу — чик! Только смотри, чтоб хоть на одном волоске, но она держалась. Тут важно, чтобы этот с львиной головой на коня взгромоздился и в поле выехал, но чтоб упал он не после сшибки, а до нее. Уразумел?
— Ага.
— Вот и молодец. А дальше — отойдешь от коновязи и ножик этот на землю бросишь, будто случайно
Говоривший протянул собрату кинжал, на пяте которого красовался выгравированный герб с огрызающимся леопардовым львом.
— Давай ты пока туда к шатру пробирайся, а я на всяк случай вызнаю, что у сэра рыцаря на уме.
Народ, восседавший на струганых скамьях трибун, привстал и, замирая, следил, как шагом проезжает рыцарь в белой котте с алым крестом, как приближается он к шатрам защитников и с вызовом наносит удар по щиту, стоящему меж двух одетых в львиные шкуры пажей Генриха Баварского. Взрыв радостного возбуждения заглушил и чуть слышные слова молитвы, которую шептала в этот миг севаста Никотея, и торопливые понукания первого нищего:
— Давай, давай скорее! Пока тот, со львом, снаряжается.
Оба валлийца со всех ног припустили с ристалища туда, где в стороне от арены высились шатры доблестных рыцарей, принявших вызов защитников поля.
Федюня, с интересом глядевший на искусных наездников, лучников и борцов, радостно внимавший миннезингерам и жонглерам, отчего-то наотрез отказался смотреть на то, как забивается гвоздь программы — на схватки конных рыцарей. И как ни объяснял ему дядька Лис, что это всего лишь учебные бои, Федюня Кочедыжник, которому случалось наблюдать и вполне реальные сражения, пожелал остаться в шатре.
Нищие попутчики Сына погибели и не надеялись, что им выпадет такая удача, но увидели в этом отказе явную благосклонность небес к их замыслу и теперь спешили, не чуя ног, воспользоваться отдаленностью «объекта охоты» от стражи ристалища. Миновав скучавших у шатра херсонитов, они ворвались под матерчатый купол и бросились к мальцу, вычерчивавшему на земле прутиком знак трех переплетенных спиралей.
— Уходить надо! — запричитал говорливый. — Там недоброе случилось! Идем-идем, по дороге объясним… Рыцаря нашего схватили, он будто бы противнику до сшибки подпругу… того… подрезал. Да скорей же! Бросай все — не ровен час всех, кто с ним, в темницу кинут! Они там драку устроили, за мечи схватились! Давай же!..
Нищий осекся — Федюня глядел на него большими, чуть печальными глазами, не проявляя никакого намерения куда-то идти, а уж тем более бежать.
— Ну, что же ты? — недоумевающе спросил он.
— Ничего этого не было, — не сводя с «верных последователей» взгляда, тихо промолвил Федюня.
— Чего не было?
— Да ничего. И рыцарь подпругу не резал, и супротивник его с коня не падал, и ратники наши за мечи не хватались. Слышите, — он поднял указательный палец, — как ликуют? Это дядька Вальтарий
Первый нищий зыркнул на своего молчаливого друга.
— Пустое, — с мягким укором сказал Кочедыжник, — он подпругу резал. Вот этим, — он достал из-за голенища сапога кинжал. — Это я упряжь обратно срастил.
— Ты что же, следил? — Первый нищий привычно схватился за висевший на поясе нож, но отпустил рукоять. — Не следил… Даже из шатра не выходил. Ведь так?
— Так, — подтвердил Федюня.
— Неужто все наперед знал?
— Знал. Как не знать?
— И с какого часа?
— Да, почитай, с того самого, когда вы в лесу с меня, спящего, амулет снять хотели.
Глаза побирушки испуганно расширились. Его товарищ, не нарушая молчания, рухнул на колени, демонстрируя покорность судьбе и готовность к справедливой расплате.
— С первого дня знал?! — нервно сглотнул голодранец. — Отчего ж не покарал сразу-то? Отчего поил-кормил, от напасти берег?
— Что толку мне от смерти вашей? Что толку вам от жизни такой? — пожал плечами Сын погибели. — Разве сладок был вам хлеб в эти дни? Разве мягка была постель ваша? Страх вертелом раскаленным терзал вам души. Я говорю — избавьтесь от страха, ибо с ним ни живы вы, ни мертвы. Против меня ополчась, облеклись вы броней незримой, да только к чему тот доспех, когда души ваши трепещут всякий час и всякий день?
Первый нищий, не сводя удивленно-испуганного взгляда с сидящего на корточках Федюни, тоже преклонил колени.
— Пустое это все. — Кочедыжник махнул прутиком крест-накрест, точно перечеркивая вину изменников. — Ступайте, да не убоитесь вы жизни земной, ибо не придет вам ничто иное, покуда ее не проживете от первого вздоха до последнего.
— Так что, идти? Мы свободны? — вдруг спросил молчаливый.
— Лишь утратив страх, обретете свободу в сердце своем, — вновь повторил Сын погибели и вернулся к рисованию спиралей.
— Пойдем. — Молчун потряс за плечо своего товарища, замершего коленопреклоненно.
— Нет, — резко мотнул головой первый нищий, — не пойдем. Я тут останусь. Отныне и до последнего часа. Когда б ни настал этот последний час.
— Настал последний час, — неожиданным эхом отозвался купол шатра.
Говоривший схватился за ухо и, взвыв от боли, упал наземь. Крошечное темное существо чуть больше горошины скатилось с него на землю и, обернувшись вихрем, заполнило сиянием весь шатер.
— Настал ваш последний час, — громыхнуло снова под сводом, и широкие мощные крылья распластались за спиной нового гостя. — Дважды предали вы хозяев своих и не укрыться вам от обещанной кары! Сказано было, что заставлю я кровь в ваших жилах обратиться в пламень, и быть по тому!
— Да будет так, — сквозь сцепленные от боли зубы простонал первый нищий.
Его собрат рухнул на пол и начал извиваться, силясь унять сжигавший изнутри пламень.
— Огонь да будет холодным! — поднимаясь на ноги, властно сказал Сын погибели. — И станете вы жить, не ведая страха, рождаясь и умирая, пока не избудете предначертание свое!