Сын шевалье
Шрифт:
Раз сто или больше обошел он свою камеру — и вдруг обо что-то споткнулся.
Но вот обо что? Он же столько раз прошел по этому месту и мог поклясться, что здесь ничего не было! Странно, подозрительно! Жеан осторожно склонился и пощупал дол.
— Еще кувшин с водой! И еще хлеб… да свежий, ей-богу! И мясо! А это что? Бутылка? Вон как обо мне заботятся — прямо как гусака откармливают!
Жеан поискал, нет ли где еще чего-нибудь, но ничего не нашел. Он уже хотел откусить хлеб, но вдруг его осенило:
— А как же все это здесь оказалось, если я ничего не видел и. не слыхал?
Позабыв о голоде,
— Тут должна быть дыра, и не маленькая, раз пролез кувшин. Ну-ка, провались все к дьяволу, поищем — может, и я в нее пролезу!
Он долго и с остервенением искал, обшарил каждый дюйм пола и стены, но так ничего и не нашел. Тягостный, неотвязный голод вновь овладел Жеаном, Он уселся на пол рядом с провизией.
Хлеб был огромный, большие куски сочного мяса хорошо прожарены, вино превосходно. Жеан выпил его до последней капли — жаль, что дали всего одну бутылку. Он вполне наелся, а еды осталось на добрую трапезу,
Время тянулось бесконечно. День, видимо, был в самом разгаре: в карцере постепенно становилось все жарче и жарче… наконец жара стала невыносимой.
— Да тут живьем сгореть можно! — воскликнул Жеан.
–
Он опять сел на пол и почувствовал: железная плита тоже постепенно накаляется, так что сидеть уже нельзя. Жеан встал; жар донимал его и через подошвы сапог.
Юноша поглядел на плиту и заметил, что кое-где железо раскалилось докрасна… Жеан решил, что он все понял.
— Значит, они хотят поджарить меня на этой раскаленной железяке?! — взревел он в исступлении, отпрыгнул к стене и принялся носиться по камере, чтобы в движении меньше чувствовать прибывавший с каждой секундой жар…
Тут Жеан заметил, что возле самой двери было еще более или менее сносно, а у противоположной стены — совершенно невыносимо.
«Под этой стеной горит огромная жаровня», — подумал он.
И в самом деле: из-за дикого жара туда и подойти было нельзя — там железная плита раскалилась уже добела. И это раскаленное пространство все разрасталось, придвигалось все ближе и ближе к двери — скоро уже и ступить будет некуда…
Жеан держался почти у выхода, яростно прыгая от стены к стене и пытаясь сообразить, как же ему выпутаться из этого ужасного положения. Притом он все время глядел на противоположную стену и на пол, чтобы знать, далеко ли простирается обжигающий участок.
Вдруг он воскликнул:
— Что это? Что такое? Я что, с ума сошел? О! Это она! Громы небесные! И Кончини, провались он в ад!
Вот что послужило причиной этих восклицаний, выражавших то сомнение, то скорбь, то ужас, то безумный гнев.
За раскаленной стеной Жеану внезапно привиделся образ Бертиль — поначалу неясный и смутный. Откуда-то он был виден, откуда-то — нет.
Затем на мгновение показался Кончини. Наконец стали видны Бертиль и Кончини вдвоем. Где они? Неизвестно.
Жеан застыл на месте, пораженный ужасом и яростью. Тогда видение стало яснее.
Стена исчезла — вместо нее замерцал неверный багровый свет. Он исходил из рва шириной в несколько туазов.
За этим рвом Жеан видел освещенную дневным светом комнатку. В ней — некрашеный столик, табуретка, узкая кушетка. Заметьте хорошенько: охватить взглядом все сразу он не мог. Смотря прямо перед собой, Жеан видел стол — ровно посередине загадочной комнаты.
Очевидно, они были вдвоем, причем Бертиль находилась во власти Кончини. Их разделял только стол.
Вдруг губы флорентийца зашевелились. Жеан услышал его голос — тихо, словно издалека, но очень ясно. И вот что говорил Кончини:
— Не ожидала, верно, меня увидеть? Думала убежать от меня? Нет, я поймал тебя, и теперь ты уже не уйдешь, будь я проклят!
— Подлец! Гнусный подлец! — простонала Бертиль.
Жеан Храбрый застыл, как статуя, весь в холодном поту, потеряв дар речи от ужаса и со вставшими дыбом волосами… «Что это? — думал он. — Безумие? Страшный кошмар? Адское наваждение?»
И не диво, что он так ужаснулся. Жеан был человек здравомыслящий, не разделявший большинства предрассудков своего времени — проще говоря, не слишком религиозный, но тут и он поддался суеверию.
И все же это был не заядлый мечтатель, всегда готовый сам разбередить свою фантазию, как Равальяк, а проницательный и пытливый наблюдатель; он унаследовал от отца умение мыслить рационально, и это было сильной стороной его натуры. Через недолгое время он заметил множество мелких деталей, совершенно ускользнувших от Равальяка (впрочем, у того рассудок был еще притуплен снадобьями, неприметно подмешанными в питье). Заметив же эти детали, Жеан Храбрый немедленно опомнился.
— Комната с секретом, — понял он. — Здесь устроены всякие хитрости: зеркала, специальные слуховые трубки… Потому я и могу видеть и слышать то, что происходит где-то далеко отсюда.
И словно затем, чтобы подтвердить его догадку, Кончини заговорил хриплым, срывающимся от страсти голосом:
— Ну, а сказать тебе, где сейчас твой ухажер?
— Будь он поблизости, вы бы тут же сбежали!
Кончини плотоядно улыбнулся и продолжал, словно не расслышав слова Бертиль:
— Он вон там, замурован в камере и жарится на медленном огне! Неплохо, правда? Но это еще пустяки. Слушай: он далеко от нас, за огненной пропастью — но он нас видит. Видит, поняла? И вот что сейчас случится: я тобой овладею — волей или неволей, — а твой Жеан будет на нас смотреть. Ты слышишь? Он ничего не сможет сделать, не сможет прийти к тебе на помощь — он будет только свидетелем твоего позора. И не забывай: твой женишок поджаривается сейчас на медленном огне! Рассудка он лишится наверняка. Ну что — умею я мстить?
При этих гнусных словах Жеану показалось, что голова его раскалывается на куски. Он обвел комнату взглядом, в котором уже ощущалось столь желанное для Кончини безумие, и, царапая в кровь себе грудь, бессознательно, отчаянно завопил:
— Нет! Нет! Это ужасно! Пощади ее! Бертиль! Бертиль!
Но слышал Жеана только он сам — Бертиль с Кончини даже не обернулись на звуки его голоса.
— Что делать?! — простонал Жеан. — Как спасти ее от злодея?
— Ну вот и все… — проговорил Кончини.