Шрифт:
Эти мысли вызвали приступ острой тоски, переходящей в чувство физической невыносимости бытия.
«А не исчезнуть ли совсем?»
Это была даже не столько мысль, сколько чувство, возникшее в солнечном сплетении — но такое сильное и дезориентирующее, что Т. пришлось откинуться на сиденье пролётки, чтобы спокойно дышать.
Пролётка затормозила.
— Вот дом Олсуфьева, — сказал ванька.
В настроении Т. вдруг произошла перемена — на смену унынию пришла отстранённая холодная решимость.
«Отчего же сразу исчезнуть, — подумал он, оглядывая указанный извозчиком
Здание было ему совершенно незнакомо. Подвальные окна, два ажурных балкона в середине фасада, ложная арка, крутой борт крыши с окнами в парижской манере — память не могла зацепиться ни за что. Т. тяжело вздохнул.
«Кто такой этот Олсуфьев? Не помню, ничего не помню… Вот завтра рано с утра и займёмся…»
Ещё раз внимательно посмотрев на крышу дома, он сделал знак извозчику. Ванька чмокнул и покатил дальше.
Через четверть часа Т. вошёл в холл «Hotel d'Europe» и приблизился к отделанной тёмным камнем стойке.
У сидящего за ней рецепциониста волосы были смазаны маслом и разделены точно посередине головы аккуратным пробором, из-за чего он напоминал молодого прусского офицера. Рецепционист так странно поглядел на Т., что тот почувствовал необходимость заговорить.
— Скажи-ка, братец, а этот лама, ну, бонза в монгольских ризах, который меня навещал, больше не приходил?
Лицо гостиничного служащего расплылось в улыбке.
— Да где же, ваше сиятельство, — сказал он восторженно. — Где же ему прийти. Вы его вчера так портретом отмутузили, что он теперь не скоро придёт.
— Портретом? — нахмурился Т.
— Он его вам перед тем принёс. Где бородатый господин нарисован. Ох, как вас этот бонза разозлил, ваше сиятельство! Вы ж за ним по Невскому полверсты бежали. Кричали «поберегись», и портретом, портретом…
Рецепционист поднял вверх обе руки, показывая, как именно, и улыбнулся ещё шире. Т. смерил его неодобрительным взглядом.
— Так значит, не приходил, — констатировал он. — Тогда вели разбудить меня завтра в пять. Только не забудь, у меня важное дело.
Рецепционист посерьёзнел и сделал пометку карандашом в лежащей перед ним конторской книге.
— Кушать прикажете в номер? — спросил он. — Всё вегетарианское?
Т. кивнул.
— И ещё, братец, — сказал он, — пошли кого-нибудь в лавку, пока не закрылась. Нужна пара газет и бутылка клея.
Рецепционист понимающе улыбнулся в ответ — хотя Т. даже представить себе не мог, что именно тот понял.
XX
С крыши олсуфьевского дома Петербург выглядел безотрадно. Серая траншея близкой реки, государственные сиськи куполов, скаты крыш, подобные ступеням ведущей на эшафот лестницы — поражало число человеческих судеб, вовлечённых в работу этого огромного бессмысленного механизма.
«Города похожи на часы, — думал Т., — только они не измеряют время, а вырабатывают. И каждый большой город производит своё особое время, которое знают лишь те, кто в нём живёт. По утрам люди, как шестерёнки, приходят в зацепление и тащат друг друга из своих норок, и каждая шестерёнка
Взявшись за привязанную к каминной трубе верёвку, он перелез через край крыши и легко соскользнул по стене на балкон. Его дальнейшие действия были быстрыми и точными и заняли всего несколько секунд: плеснув на газету клея из бутылки, он налепил её на дверное стекло, коротко стукнул по нему локтем, наморщился на приглушённый звон осколков, сунул руку в дыру, повернул ручку, отворил балконную дверь, проскользнул внутрь и закрыл её за собой.
«Кажется, никто не заметил. Что теперь?»
Он стоял в курительной комнате, пропитанной запахом сигарного дыма. На столике у стены поблёскивали бутылки с разноцветными напитками; сигарные коробки из лёгкой бальсы звали в далёкую Гавану. Людей не было.
Открыв дверь, Т. вышел в украшенный портретами коридор. Со стен загадочно глядели екатерининские кавалеры в париках и дамы в декольтированных платьях.
Рядом с дверью в курительную оказался вход в спальню, где пахло тонкими женскими духами. Там тоже никого не было. Вокруг стояла какая-то особая неодушевлённая тишина, по которой чувствовалось, что пуст весь дом. Догадку, однако, следовало проверить.
Один конец коридора упирался в запертую двустворчатую дверь — за ней, судя по всему, помещалась гостиная. Другой вёл к мраморной лестнице, спускавшейся в первый этаж. Сойдя вниз, Т. оказался в прихожей, украшенной итальянскими пейзажами и мрамором. На тумбах по сторонам от ведущей на улицу двери помещались огромная китайская ваза с нарисованным водопадом и высокие часы.
Т. подошёл к вазе рассмотреть рисунок, и вдруг ему почудилось, что в воздухе пахнуло спиртным. А потом за его спиной раздался шорох.
Обернувшись, он увидел толстого рыжего кота, сидящего на мраморном изваянии Паллады. Было непонятно, как он там очутился — разве что прыгнул с гардины. Коту было неудобно сидеть на маленькой круглой голове, но мизансцена так явно намекала на стихотворение Эдгара По о вороне-судьбе, севшем на бюст греческой богини, что Т. сразу понял, кого он перед собой видит. Ни слова не говоря, он подошёл к коту, схватил его за шкирку, тряхнул в воздухе и поднёс к своему лицу.
— Ну, Ариэль Эдмундович? Сами покажетесь, или хвост прищемить?
Видимо, он стянул шкуру на шее слишком сильно, потому что кот даже не смог мяукнуть. Ответ животного прозвучал сипло и сдавленно:
— Тяжело смотреть, как вы опустились, граф. Или вы полагаете, непротивление злу означает, что нельзя противиться мраку, струящемуся из собственной души? Какой позор! Шли в Оптину Пустынь, а кончили таким вот…
— Ага, — отозвался Т. — Прибыли, Ариэль Эдмундович? Прекрасно. Пора, наконец, объясниться…