Табакерка императора
Шрифт:
— Мадам…?
— Почему мой белый кружевной халат не вернулся из чистки?
— О мадам! Не знаю. Они иногда так долго держат вещи, верно ведь? Когда вам будет угодно поужинать?
Порыв Евы разбился о ее непроницаемость и разлетелся вдребезги, как одно из фарфоровых блюд сэра Мориса Лоуза.
— Я же вам сказала, я не собираюсь ужинать, — ответила Ева уже с лестницы. — Я иду к себе.
— Может быть, принести бутерброды?
— Да, пожалуйста. И кофе.
— Хорошо, мадам. Вы сегодня еще будете выходить?
— Не знаю. Возможно.
И она побежала вверх по лестнице.
В спальне у нее шторы были спущены
Дом 17 по рю де ла Арп. Дом 17 по рю де ла Арп. Дом 17. Дом 17.
В спальне не было часов. Ева проскользнула в холл, в комнату для гостей, и принесла оттуда часы. Часы тикали зловеще, как заведенная мина. Она поставила их на комод и пошла в ванную умыться. Когда она вернулась, на столике уже были изящно сервированы бутерброды и кофе. К бутербродам она не притронулась, но кофе немного выпила и потом принялась курить одну сигарету за другой, покуда стрелки часов ползли от половины девятого к девяти, к половине десятого и к десяти.
Однажды в Париже она присутствовала на суде, когда судили убийцу. Нед, рассматривавший это как потеху, взял ее с собой. Больше всего ее поразили крики. Судьи — а их было много, все в мантиях и судейских шапочках — громко орали на преступника; орал на него и прокурор, требуя признания.
Тогда все это показалось ей чуждым, неприятным, но забавным. Но чумазому бедолаге, вцепившемуся грязными ногтями в скамью и не менее истошно оравшему на судей, это вовсе не казалось забавным. Когда его выводили, звякнули замки и пахнуло креозотом. Ева будто снова ощутила этот мерзкий запах. Ее так поглотили воспоминания, что она почти не слышала шума на улице.
Она встрепенулась, только когда в дверь позвонили.
Внизу раздалось сразу много голосов. Топ, топ, топ — затопали по ковру шаги Иветы, торопливые, как никогда. Ивета постучалась. Ивета сохраняла почтительность.
— Там внизу полно полицейских, мадам, — доложила она. Она произнесла это так весело, с таким глубоким чувством удовлетворения, что у Евы пересохло во рту. — Сказать им, что вы спуститесь, мадам?
Голос ее еще долго звенел у Евы в ушах.
— Проведите их в главную гостиную, — как будто со стороны услышала Ева собственное распоряжение. — Я сейчас спущусь.
— Хорошо, мадам.
Дверь закрылась. Ева тотчас вскочила. Она подошла к шкафу, вынула меховую накидку и надела ее. Она заглянула в сумочку, проверяя, есть ли там деньги. Потом погасила свет и выскочила в холл.
Миновав злополучный прутик, она сбежала по лестнице так тихо, что никто ее не услышал. Она совершенно точно рассчитала все движения Иветы. Голоса слышались уже из главной гостиной; дверь была приоткрыта, и видно было, как Ивета, стоя к ней спиной, округлым, гостеприимным жестом приглашает служителей закона не стесняться. Ева увидела чьи-то усы и чей-то глаз, но ее, очевидно, не заметили. Еще две секунды — и она уже проникла через темную столовую в еще более темную кухню.
И снова, как уж было недавно, она отперла дверь черного хода. Но на сей раз она закрыла ее за собой. Она поднялась по ступенькам в намокший росою сад, прямо под луч берегового маяка, и вышла через заднюю калитку. Через три минуты, никем не замеченная, кроме соседского пса, отчаянно рвавшегося
— Дом семнадцать, по рю де ла Арп, — сказала Ева.
Глава 13
— Это тут?
— Да, мадам, — сказал таксист. — Дом семнадцать, по рю де ла Арп.
— Это частный дом?
— Нет, мадам. Лавка. Цветочная лавка.
Рю де ла Арп, как выяснилось, находилась в немодной части Ла Банделетты; точнее сказать — у самой набережной. Английские денежные мешки, поддерживавшие Ла Банделетту, презирали этот район, потому что он выглядел (и был) в точности как какой-нибудь Уэстонсьюпер-мэр, Пейнтон или Флокстон [2] .
Днем маленькие пыльные улочки пестрели витринами, ломившимися от сувениров, игрушечных ведерок, лопат и мельниц, желтыми рекламами американских фотоаппаратов «Кодак» и пышными вывесками почтенных кафе. Но по ночам, теперь, когда осень вступила в свои права, улицы эти погружались в темноту и уныние. Извивающаяся среди высоких домов рю де ла Арп поглотила такси. Когда оно остановилось перед темной дверью, Еве мучительно не захотелось выходить.
[2] Английские курорты.
Она сидела, держа руку на дверце, и смотрела на шофера в смутном свете счетчика.
— Цветочная лавка? — переспросила она.
— Ну да, мадам. — И он показал ей на белую табличку в темной витрине. «Райские сады. Большой выбор цветов». — Но тут, понимаете ли, закрыто, — добавил он предупредительно.
— Да, да, конечно.
— Может, отвезти вас куда-нибудь еще, мадам?
— Нет, нет. Мне сюда. — Ева вышла из машины. — А вы, случайно, не знаете, чья эта лавка?
— А! Чья она? Не знаю, — ответил шофер, тщательно взвесив вопрос. — Чья она — я не знаю. Но управляет тут мадемуазель Латур, короче мадемуазель Прю. Очень обходительная девушка.
— Латур?
— Да, мадам. Вам нехорошо, мадам?
— Нет. А у нее есть родственница, сестра, или, может, тетя, такая Ивета Латур?
Шофер уставился на нее.
— Вот, господи, ну и задали вы мне задачу, мадам! Я бы с удовольствием… Я знаю только лавку. Лавка чистенькая, аккуратненькая, нарядненькая и хорошенькая, как сама мадемуазель Прю (тут Ева поймала на себе его любопытный взгляд). Вас обождать, мадам?
— Нет. Ах да! Лучше подождите.
Она хотела было задать ему еще какой-то вопрос, но передумала, повернулась и заспешила к цветочной лавке.
Безмятежный таксист у нее за спиной прикидывал: "Господи, хорошенькая-то какая, и англичанка! Неужели же мадемуазель Прю отбила у нее ухажера, а эта мадам пришла сводить с ней счеты? Тогда, старина Марсель, тебе лучше убраться отсюда подобру-поздорову, пока в тебя не попали купоросом. Хотя нет, англичане вроде редко пускают в ход купорос. Но они тоже бывают хороши, я видел, что творится, когда мистер приходит домой пьяный, а миссис lui parle de ca [3] . Ладно, почему бы не поразвлечься без риска для жизни. Да за ней ведь еще и восемь франков".
[3] Ему за это выговаривает (франц.).