Таэ эккейр!
Шрифт:
Белогривый и вправду был сказочно хорош. Не такой рослый, как Черный Ветер, и не такой текучий – скорее неколебимо упрямый в стремлении к цели и выносливый свыше пределов вероятного. Совершенно невозможный конь. Даже масть невозможная. Почти игреневый – вот только шерсть у него не бурая, а рыжая аж с искрой, словно солнечный камень. И хвост с гривой не просто белые – нет, они чуть приметно отливают белым золотом. Принц невольно зажмурился – словно ребенок, которому подарили самое настоящее живое чудо, закрывает глаза, чтобы потом распахнуть их и удостовериться, что чудо взаправдашнее и никуда не исчезло.
Белогривый
– Поехали, – сказал Эннеари, опустив ладонь на луку седла.
Черный Ветер шагнул в сторону.
– И как это прикажешь понимать? – осведомился эльф у коня.
Черный Ветер ухватил зубами Эннеари за ворот и потянул, спокойно и настойчиво.
– Как это прикажешь понимать? – повторил эльф.
Белогривый раздраженно фыркнул дважды: дескать, видал я на своем веку дураков, но чтобы настолько…
Принц сглотнул.
– Пойдем, – вымолвил с трудом принц – слишком уж тяжела оказалась его догадка. – Пойдем, куда нас зовут. Кажется, я знаю, как это следует понимать.
Глава 17
В седло Черный Ветер всадника так и не пустил. Шли вчетвером: впереди вороной жеребец, за ним Эннеари, следом – принц, а замыкал шествие Белогривый, сосредоточенно фыркая своему избраннику в затылок. От принца конь не отставал ни на шаг. Никакие соблазны в виде свежей сочной травы, изобильно растущей в стороне от чуть приметной тропки, не могли заставить его хотя бы на мгновение соступить с избранного пути.
– По-моему, он тебя стережет, – поддел друга Эннеари. – Боится, что сбежишь от такого непомерного счастья.
– Не стережет, – поправил принц, – а охраняет. Верно, Белогривый?
Скакун одобрительно поддал принцу мордой.
– От кого? – не сбавляя шага, обернулся к нему Эннеари.
– Надеюсь, ни от кого, – вздохнул принц. – Просто на всякий случай.
Одобрительный тычок повторился. По всему видать, Белогривый решил, что по части умения соображать его новый наездник не совсем безнадежен.
Собственно, догадаться-то было нетрудно. Эннеари бы и сам додумался – когда бы речь не шла о его соплеменниках. На его месте принц тоже гнал бы от себя подобное соображение прежде еще, чем оно из смутного предощущения сделается жуткой догадкой. Вот Арьен и гонит от себя даже тень подобной мысли – а у принца и сомнения нет, куда ведет их Черный Ветер и что собирается показать.
Мертвые тела.
И если принц правильно понял, что означает спокойная размеренная поступь коней, идти им обоим осталось недолго.
– Интересно, далеко еще? – не то у коня, не то сам у себя спросил эльф.
Черный Ветер поднял морду, заржал тихо и тонко, мотнул головой и коротко, резко фыркнул.
– Недалеко, – деревянным голосом перевел принц и стиснул зубы.
Кто не любит победить в споре и доказать свою правоту? А вот принц бы сейчас дорого дал за возможность оказаться неправым. За то, чтобы все его нынешние соображения оказались самой обыкновенной ошибкой. За то, чтобы он просто-напросто
Может, лучше сказать Арьену, что за зрелище его ожидает?
Нет, принц не ошибся. И ничего не напридумывал. Все было так, как он и предполагал – только в тысячу раз хуже. И Арьену он сказать ничего не успел. Слишком уж внезапно раздернулись перед ними густые ветви. Черный Ветер раздвинул их мощной грудью, точно занавес. А за этим занавесом…
Нет, никакая старуха, даже и сумасшедшая, не назвала бы этих троих красивыми мальчиками.
Кто-то не только изранил, не только связал трех эльфов, но и привязал их к деревьям, вдобавок заведя руки назад, в обхват стволов. А потом этот кто-то просто-напросто ушел и оставил их привязанными – раненых, окровавленных. Давно, несколько дней тому назад. Оставил на веселой, залитой солнцем полянке. И солнце потрудилось за убийцу, доделав все, чего не успели ножи.
Пряди слипшихся волос бурыми сосульками свисали на лица, такие же бурые, как древесная кора, в запекшейся кровавой корке с длинными промоинами слез. Жажда искривила и растрескала губы, вспучив их черной чагой – да не на всяком еще дереве такая чудовищная чага вырастет. Мухи тучами кружились над этим пиршеством – отчего-то, впрочем, не пытаясь даже опуститься.
А в каких-то десяти шагах от привязанных солнечные лучи радостно плескались в ручейке.
Принц не мог бы сказать, что потрясло его сильнее – изобилие ран на бессильно обмякших телах, вот этот издевательский выбор места – совсем рядом с недостижимой водой – или совершенно бессмысленное проявление мелочной злобы, которой недостаточно было измыслить такую тяжкую предсмертную муку. Почему-то у ног каждого из троих эльфов валялась покореженная и опустевшая оправа ручного зеркальца, почти такого же, как у Эннеари. Стекла в зеркалах не было – только белое крошево, старательно истоптанное каблуками. Невыразимо пакостно и глумливо. Видеть эти разломанные оправы было отчего-то превыше сил – словно увидеть пленника, которого ретивый палач не просто замучил, а еще и написал зачем-то у него на щеке неприличное слово.
Принц был не в силах ни вскрикнуть, ни даже вздохнуть. Теперь понятно. Уж теперь-то все понятно. Если четверо эльфов увидели, что над их сородичами кто-то учинил такое… не диво, что они посходили с ума и бросились громить и жечь. Куда удивительнее было бы, сумей они удержаться. Кто бы смог на их месте? Даже если Арьен вздумает…
Эннеари в несколько быстрых взмахов ножа рассек путы и бережно уложил троих эльфов на мягкий мох. Движения его были медленными и тяжелыми, словно он шел сквозь воду.
Я даже окликнуть его не смогу, подумал принц. Не посмею.
– Эннеари, – сиплым полушепотом произнес он.
Эльф поднял голову. Выражение его лица напугало принца… да нет, оно бы кого угодно напугало. И не в том даже дело, что черты его словно окаменели от ярости и гнева – нет, страшнее было другое. Казалось, будто гнев этот настолько велик, что никакому лицу его выразить не под силу, и за долю мгновения оно так устало от непосильной тяготы – являть миру эту ярость – что еще вот совсем немного промедлить, и оно просто перестанет быть лицом, смешает свои черты в бесформенный хаос.