Так далеко, так близко...
Шрифт:
33
Вивьен не сводила с меня глаз. Она потеряла дар речи и побледнела. Потом воскликнула:
– Ах, Боже мой! Если Себастьян – это Джо Энтони, значит, он – отец Ариэль? Боже мой! – она затрясла головой, словно пытаясь отогнать эту мысль. – О Боже мой! нет, нет!
Я ожидала такой реакции и теперь просто кивнула и сказала спокойно:
– Да.
– И Себастьян узнал об этом, графиня? Потому он и убил себя? Наверняка! Конечно! Он совершил самоубийство, узнав, что виновен в кровосмешении, хотя и по неведению. Это так,
Я помолчала, а потом медленно сказала:
– Если уж вы хотите понять все, Вивьен, я должна начать с начала… с начала моей жизни…
Я родилась в апреле 1922 года. Мои родители – Найл и Морин Рафферти, и меня окрестили Мэри Эллен. Мы жили в Нью-Йорке в районе Квинзе, и первые пять лет моя жизнь была вполне благополучна. Все сразу переменилось для меня и моей матери, когда отец погиб в 1927 году. Он был рабочим-строителем, и на него упала стальная балка. Ему разбило голову.
Два года мать пыталась заработать на жизнь, но у нее это плохо получалось, несмотря на героические усилия.
Она была хорошенькая, хотя и несколько хрупкого сложения, и когда появился Томми Рэган, старый друг моего отца, он сразу стал добиваться ее благосклонности. Томми, которого все знали как человека работающего и пьющего, был холостяком. Она ему приглянулась, и через пару месяцев они поженились.
У моего отчима была постоянная работа. Он был одним из управляющих большой процветающей фермы в округе Сомерсет около Типэка, в Нью-Джерси. Он получал хорошее жалование, и еще в его распоряжении был дом, расположенный в этом имении, дом, достаточно просторный для нас, его новой семьи, как говорил он.
Сначала я решила, что все это чудесно – жизнь в сельской местности, на ферме, с человеком, который будет заботиться о нас. Скоро я поняла, что очень ошиблась. Я раздражала Томми Рэгана, ему было противно, что под ногами у него крутится чужой ребенок. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что он до безумия ревновал мою мать ко мне, потому что она любила меня, и я занимала в ее сердце особое место.
Он вымещал на мне все свое раздражение, когда дела у него шли плохо, а часто и когда они шли хорошо. Он был тяжелый человек, который в раздражении мог, не раздумывая, ударить меня.
В первое время после женитьбы на моей матери ое был осторожен и никогда не бил меня в ее присутствии, но потом, поняв, что она целиком зависит от него, перестал сдерживаться. Или, может быть, для него перестало иметь значение, что она о нем подумает. Я никогда не узнаю этого наверняка, Вивьен, но я знаю, что всякий внешний лоск слетел с их жизни очень быстро.
Ко мне он был безжалостен. Его девизом было: «кто бережет розги, тот портит ребенка». Уверяю вас, что если бы количество порок, которым он меня подверг, действительно имело бы какое-то значение, я никогда не испортилась бы.
Томми Рэган был приверженцем строжайшей дисциплины и образчиком человека, мстительного по природе, который обретя даже небольшую власть, превращается в тирана. Трус и хвастун, он выбирал самых слабых и беззащитных, которые не могли дать сдачи.
Нас
Итак, мой отчим сделал из меня козла отпущения. Через много лет, после того, как я уехала с фермы, я поняла, какой это был садист.
К несчастью и к сожалению, всего через три года после вступления в брак у мамы началось сердечное заболевание, и она превратилась в полуинвалида. По большей части она была прикована к постели. Ее болезнь приводила отчима в ярость, и моя жизнь стала совсем невыносима. Мало того, что он бил меня, когда ему вздумается, он превратил меня в поденщицу. Он заставил меня прибираться в доме, готовить для него, для нас, поскольку мама, как правило, была очень слаба. Мне было десять лет.
Я быстро росла. К тринадцати годам я была хорошо развита физически и выглядела старше своих лет. точнее всего было бы сказать, что я выглядела вполне зрелой девушкой. Но при все моей пышности я была еще бутоном, я еще не расцвела. Однако мама уже говорила мне, что я буду красавицей, когда вырасту.
Однажды, летом 1935 года, я попалась на глаза хозяину фермы. И теперь всякий раз, как я шла по имению, он смотрел на меня пристальней и дольше, чем всегда.
Он стал благожелателен и приглашал меня в большой дом, чаще всего, в контору, где дарил мне конфеты и шоколад, ленты для волос, старые журналы и даже один раз книгу. И скоро его руки стали шарить по моему телу, по грудям и под юбкой, по ногам и везде, где ему хотелось.
Начался этот постоянный ужас, Вивьен. Вскоре он начал расстегивать брюки, заставляя прикасаться к себе. Иногда он заставлял меня снять что-нибудь из одежды.
Я была в ужасе. но что я могла сделать, чтобы прекратить это? Мама больна; я не хотела огорчать ее, ухудшать ее состояние своими горестями. К отчиму я не могла даже подойти, да и все равно он мне не поверил бы. Может быть, он даже и знал обо всем, но притворялся, что ничего не замечает. Какое ему до меня дело? Ведь я для него – не более чем помеха. Я старалась не думать о том, что происходит.
Хозяин пригрозил мне – если я пророню хоть слово о том, что он делает со мной в конторе, он вышвырнет всех нас. Он уволит отчима и выставит его без денег и без всяких рекомендаций.
Я обвиняла себя, пологая, что сама виновата в том, что он обращается со мной так распущенно. Как раз перед тем, как он начал преследовать меня, его навестила его мать, и она сказала, что я красивая девочка. А потом добавила злорадно, что моя красота обязательно навлечет на меня множество неприятностей. Что она приведет меня прямой дорогой в ад, где Сатана с нетерпением поджидает таких, как я. По моему мнению, ее сын и был воплощенным Сатаной.
Когда мне было четырнадцать лет, он изнасиловал меня. Это было в сентябре 1963 года. Я, конечно, была девственницей, а поскольку он был страшно груб, крови было много.