Талтос
Шрифт:
Гостиная опустела. Легкий ветерок долетал из окон, выходивших на боковую веранду. Охранник прохаживался взад и вперед – до Моны доносился звук его шагов. Я не должна закрывать окна, подумалось Моне, и она перевернулась лицом вниз, думая о Юрии, о Майкле и… Зарываясь лицом в бархат, она решила крепко уснуть. Говорят, что, когда повзрослеешь, уже не сможешь так сладко спать. Ну что ж, Мона была готова к этому. Слишком глубокий сон всегда заставлял ее чувствовать себя обманутой: она присутствовала во вселенной, но это время не оставило ни малейшего следа в ее памяти.
В четыре часа Мона
Высокие окна были по-прежнему распахнуты. Охранник на веранде курил сигарету.
Сонная, она прислушалась к ночным звукам, к птичьему пению в темных ветвях деревьев, к отдаленному реву поезда, движущегося вдоль берега, к плеску водяной струи, падающей в фонтан или в бассейн.
Должно быть, она лежала так в течение получаса, пока плеск воды не привлек ее особенное внимание. Это не был фонтан. Кто-то плавал в бассейне.
Надеясь в глубине души увидеть чей-нибудь призрак – бедной Стеллы, например, или кого-то еще, Мона босиком пересекла лужайку. Охранника теперь не было видно, но на таком громадном участке это было неудивительно. Кто-то упорно продолжал плавать взад и вперед из конца в конец бассейна.
Сквозь кусты гардении Мона увидела Роуан. Обнаженная, она с невероятной скоростью раз за разом преодолевала расстояние от одной стенки бассейна до другой. Роуан размеренно дышала, поворачивая голову вбок, как делают это профессиональные пловцы и как рекомендуют спортивные врачи тем, кто стремится привести тело в норму, а может быть, даже вернуть утраченное здоровье.
Понимая, что в это время ее нельзя беспокоить, Мона, все еще сонная, решила вернуться на диван, чувствуя себя настолько вялой, что едва не падала в холодную траву. Однако что-то в увиденной сцене встревожило ее: может быть, нагота Роуан или скорость и упорство, с какими она плавала, а может быть, мысль о том, что любопытствующий охранник подглядывает за ней из кустов.
Как бы то ни было, Роуан знала обо всех охранниках на территории. Она целый час обсуждала этот вопрос с Райеном.
Теперь, когда Мона проснулась, мысли ее заполнила Роуан – раньше, чем в воображении предстало лицо Юрия, раньше, чем вернулось чувство вины за то, что случилось между нею и Майклом, раньше, чем она в который уже раз осознала, что Гиффорд и ее мать мертвы.
Она посмотрела на солнечный свет, омывающий пол, на золотой дамаск обивки стула, стоящего у ближайшего окна. Может быть, все дело было в том, что после смерти Алисии и Гиффорд свет для Моны словно потускнел. И теперь, когда Роуан – эта загадочная, столь много значащая в жизни Моны женщина – проявила к ней интерес, свет засиял снова.
Смерть Эрона оказалась ужасной, но она смогла справиться с горем. Фактически ничто не занимало ее больше, чем то эгоистическое волнение, которое она почувствовала вчера при первом же свидетельстве интереса к ней со стороны Роуан, с первым же доверительным и уважительным ее взглядом.
«Возможно, она пожелает спросить меня, хочу ли я отправиться в пансион», – подумала Мона. Ей не хотелось снова притворяться примерной ученицей – гораздо приятнее бродить по дощатым полам дома на Первой улице. Теперь, при новом штате прислуги, они всегда были в порядке. Янси, дворник в доме, часами полировал
Мона встала с постели, разгладила шелковое платье, возможно теперь вконец испорченное, в чем она была не совсем уверена. Она подошла к окну, выходящему в сад, и позволила себе окунуться в солнечный поток, в теплый и освежающий воздух, наполненный утренней влажностью и ароматами сада, – все это раньше казалось ей само собой разумеющимся, но на Первой улице выглядело крайне удивительным и заслуживало некоторого размышления, прежде чем она с головой окунется в события нового дня.
Протеин, древесный уголь, витамин С. Она умирала с голоду. Прошлой ночью столы ломились от угощения: вся семья приходила обнять Беатрис. Но Мона забыла о еде.
«Не удивительно, что ты проснулась ночью, экая ты идиотка. – Когда не удавалось поесть, у нее неизменно возникала головная боль. Сейчас она внезапно вспомнила о плавании Роуан в одиночестве, и эта мысль встревожила ее снова: нагота Роуан, странное безразличие ко времени и к присутствию охранников. – О черт побери, ты идиотка, ведь она же из Калифорнии. Они занимаются подобными делами в любое время дня и ночи».
Она потянулась, раздвинув ноги, коснулась руками пальцев стоп и отклонилась назад; потрясла волосами из стороны в сторону, пока снова не ощутила свободу и прохладу, после чего вышла из комнаты и направилась вдоль длинного коридора, через столовую в кухню. Яйца, апельсиновый сок, коктейль по рецепту Майкла. Быть может, здесь хранится его запас?
Запах свежего кофе удивил Мону. Она поспешно выхватила черную фарфоровую чашку из буфета и чайник. Очень черный эспрессо, который Майкл полюбил в Сан-Франциско. Но она сознавала, что это вовсе не то, чего она хочет. Она жаждала чего-то холодного и вкусного. Апельсинового сока. У Майкла всегда было несколько бутылок его, смешанного и готового для питья, в холодильнике. Она наполнила чашку апельсиновым соком и старательно прикрыла крышкой, чтобы витамины не разрушились на воздухе.
Внезапно она осознала, что в кухне есть еще кто-то.
Роуан сидела за кухонным столом, наблюдая за ней. Она курила сигарету, стряхивая пепел на блюдце из тонкого фарфора с цветочным узором по краю. На ней был черный шелковый костюм и жемчужные серьги, а также маленькая нитка жемчуга вокруг шеи. Это был один из костюмов с длинными воланами, с жакетом, двубортным и застегнутым на все пуговицы, но без блузы или без рубашки под ним – декольте доходило до самого промежутка между грудей.
– Я не видела вас, – призналась Мона. Роуан кивнула.
– Ты не знаешь, кто для меня купил эту одежду? – Голос был такой же невероятной красоты, как прошлой ночью, – воспаление в горле прошло.
– Возможно, тот же человек, что купил мне это платье, – ответила Мона. – Беатрис. Мои шкафы лопаются от вещей, подаренных Беатрис. И все они из шелка.
– Как и мои шкафы, – отозвалась Роуан, и на ее лице засветилась улыбка.
Волосы Роуан были зачесаны назад, но при этом выглядели естественно и свободно вились прямо над воротником; ресницы были очень черными и пушистыми; бледная розово-сиреневая помада на губах подчеркивала их прелестную форму.