Танцоры в трауре
Шрифт:
Сутане покраснела.
“Вы не договаривались со мной”, - упрямо настаивал он. “Но это ни в малейшей степени не имеет значения. В воскресенье утром в вашем распоряжении будет комната”.
Конрад поднялся. Он не сделал ни малейшей попытки поблагодарить.
“Мне негде держать велосипед в городе”, - раздраженно сказал он. “Я живу в служебной квартире, как вы прекрасно знаете, и эти дураки не позволяют мне пронести его в театр. Если я оставлю его в гараже, он может потускнеть. Он посеребренный ”.
Посыльный прервал комментарий Сутане, который был грубым, и к Конраду вернулось
“Я должен лететь”, - сказал он совершенно без необходимости. “Мило с вашей стороны, что вы оба зашли пожелать мне удачи”.
Дверь закрылась за ним и Сутане. с отвращением оглядел комнату.
“К черту велосипед”, - коротко сказал он. “Маленькая задница. Ты слышал, как он на меня набрасывался? Знаешь, в театре есть неписаный закон, что никто никогда не смотрит, как работает дублерша. Он забывает, что я еще и продюсер ”.
Он не ушел, а бродил по маленькой квартире, выражая презрительную неприязнь ко всему, что в ней находилось. Костюмер старался держаться от него подальше, насколько это было возможно в ограниченном пространстве, и наблюдал за ним косым и уважительным взглядом.
Индивидуальность Конрада, отраженная в оформлении гримерной, тяготела к сентиментальности и стилю старой девы. Среди его многочисленных талисманов была маленькая модель метателя диска и детская плюшевая белая собака с голубым бантом на шее. Несколько фотографий, многие с ним самим, украшали стены, а также был постер злополучного шоу, в котором он играл главную роль. В небольшом подвесном книжном шкафу под решеткой окна стояла курильница и полдюжины томов, а также коробка очень дорогих кипрских сигарет.
Сутане взял одну из пыльных книг и открыл ее. С того места, где он стоял, Кэмпион мог видеть, что это были стихи. Танцор взглянул на форзац, и его лицо изменилось. Он внезапно глубоко и тихо разозлился, и кость под углом его челюсти побелела сквозь кожу. Он передал том Кэмпиону, который прочитал надпись.
По дружбе. Б. 1934.
Слова были написаны зелеными чернилами, и почерк казался неприятно знакомым.
“Где этот пригласительный билет?” Тон Сутане был зловеще небрежным.
“Благословен он”, - сказал Кэмпион.
Сутане сунул книгу под мышку. Выйдя за дверь, он взглянул на другого мужчину.
“Я увижу Благословенного завтра. Мы пойдем, не так ли?”
Он никак не прокомментировал это открытие, что было любопытно, поскольку можно было бы сказать так много. Кэмпион был удивлен, пока не увидел его глубокие усталые глаза в свете настенного светильника. Затем он увидел, что его охватывает гнев, и он сдерживает его с огромным трудом.
Они расстались у выхода на сцену. Сутане улыбнулась и пожала руку.
“Если Blest потерпит неудачу, я все равно буду полагаться на тебя, мой дорогой друг”, - сказал он.
Когда мистер Кэмпион шел прочь по темному переулку к аллее, ярко освещенной и усыпанной летними звездами, он с ужасом обнаружил, что ему все равно, были ли подозрения Сутане относительно надписи и пригласительного билета обоснованными.
До сих пор он был лишь наблюдателем во многих драмах, которые он расследовал, и это обстоятельство дало ему необоснованное
Глава 18
Где-то в Лондоне прошел слух о чаепитии в то, что впоследствии оказалось ближайшим воскресеньем в году.
Он пробегал сквозь ленивую толпу в парке, мчался по широким пыльным улицам, нырял под землю вместе с поездами метро, развозился по пригородам на тысяче пухлых красных автобусов, разрастаясь и меняясь по ходу движения, просачивался в клубы, дома и чайные, взбирался по миллиону лестниц в квартиры и на крыши и помахивал своими цветными языками в каждом праздном ухе.
В какой-то момент это не было определенной историей; скорее, серия необоснованных заявлений, варьирующихся от откровенно возбуждающих до просто печальных. Эффект был слегка тревожным, вызвав в сознании публики смутное ощущение возбуждения, лишь слегка приправленное тревогой, как будто это был необъяснимый ночной толчок или просто непонятные крики мальчишек-газетчиков на отдаленных улицах.
Это донеслось с одного из крупных железнодорожных вокзалов, где поезда, как считалось, задерживались на срок от одного до двадцати часов. Поскольку было воскресенье, обычные каналы новостей были отключены, но автобусные кондукторы, на которых обычно можно положиться в том, что они знают большинство вещей, рассказали дикую историю о неопознанном вражеском самолете, превратившем гарнизонный город Колчестер в тлеющие руины.
В угловом доме на Ковентри-стрит у официанток была теория, что это были вовсе не вражеские самолеты, а два бомбардировщика ВВС, которые потерпели крушение в населенном пункте, выполняя секретную практику на Южном побережье, а предприимчивый продавец газет на Оксфорд-Серкус написал мелом “Взрыв в шахте: много погибших” на пустой доске и фактически продал некоторое количество оставшихся утренних газет, прежде чем его мошенничество было обнаружено.
По мере того, как вечер подходил к концу, разрозненные теории становились все менее разнообразными, и место катастрофы, чем бы оно ни было, превратилось в железнодорожную станцию на восточной линии. Слова “воздушный налет” сохранялись, однако, даже после того, как более общий термин “взрыв” стал частым, и только после того, как в освещенных сводках новостей над крышами Трафальгарской площади и на Оксфорд-стрит появилась суть истории, город успокоился, чтобы воспринять пикантную и довольно ужасно смешную правду.
Мистер Кэмпион уехал в субботу в Кепсейк в Саффолке и провел спокойный уик-энд в этой отдаленной деревне, где лондонские и европейские новости вообще не слышны, пока они не устареют, или обсуждаются, пока не станут историей. Поэтому он ничего не слышал об этой сенсации, пока в понедельник утром не забился в угол купе лондонского поезда на станции Ипсвич и не развернул газету, которую прихватил, пробегая мимо книжного киоска. Затем ему представили это откровенно и со всеми подробностями, какие только можно было собрать при загадочных обстоятельствах.