Танцы втроем
Шрифт:
– Что вы сделали, поставив машину?
– Направился домой. Прихватил с собой один кулек с апельсинами и еще какой-то ерундой – за остальным я собирался вернуться с Мариной – и направился домой. Вошел в подъезд, вызвал лифт, доехал до своей квартиры… – Гретинский на секунду задумался. – Да, дверь оказалась незапертой – плотно притворенной, но не запертой – сразу почувствовав неладное, я вошел в квартиру и, пройдя в комнату, увидел…
– Силина? – Неожиданно для самого себя выпалил я.
– Кого? – Искренне удивился Гретинский.
– Вашего соседа.
– А-а, вы опять. Нет. Я и в лицо-то своих соседей плохо знаю, а по фамилиям и подавно. Никакого Силина там не было. Там была только
– Все-таки опишите, что вы конкретно увидели.
– Признаться, мне это сделать не так-то просто… вы, надеюсь, меня понимаете…
– Да, понимаю. Но задавать людям подобные вопросы – неотъемлемая часть моей работы и моего служебного долга.
– М-да, долга. Ну что же…
Я заметил, как Гретинский напрягся, как побелели костяшки плотно стиснутых пальцев.
– Марина… Она была одета не совсем обычно… Она редко одевалась так дома… В строгую серую юбку, блузку и жакет… На ней были туфли, хотя обычно она ходит дома босиком – у нас, вы видели, везде ковры и циновки – или в самом крайнем случае, в тапочках… Она лежала лицом вниз на кровати… Затылок был страшно изуродован… Кругом была кровь… Не знаю, сколько времени я простоял над нею…
– Достаточно, – подчеркнуто строго сказал я, поскольку не хватало еще, чтобы Гретинский ударился в истерику. – Почему вы сразу же не позвонили нам?
– А что, вы смогли бы ее воскресить? – Глухо спросил Гретинский, не подымая головы.
Железная аргументация.
– Не ерничайте, Гретинский. Тот факт, что вы не сообщили о случившемся в милицию, является одной из серьезнейших косвенных улик против вас, поэтому потрудитесь осветить этот вопрос как можно подробнее.
– Хорошо, извините, я погорячился. Я лишь хотел сказать, что в тот момент я был чудовищно потрясен тем, что Марины больше нет. И я, конечно же, был напуган. Вы, конечно, понимаете, что мы с Мариной были далеко не самыми бедными людьми и попытка вооруженного ограбления или убийство по каким-то финансовым мотивам всегда представляли для нас вполне реальную угрозу. Согласитесь, убийца мог быть где-то поблизости и как только я осознал, что могу стать второй его жертвой, я сразу же поспешил покинуть квартиру. Не доверяя лифту, я быстро сбежал по лестнице, вышел быстрым шагом на улицу и, изо всех сил стараясь не сорваться на бег, направился к машине. И я поехал буквально куда глаза глядят, чтобы хоть немного успокоиться и обдумать свои дальнейшие действия. Спустя некоторое время я все-таки пришел к выводу, что надо позвонить в милицию, но когда я наконец отыскал работающий телефон-автомат, меня взяли ваши костоправы. Вот и все.
– То есть вы, с одной стороны, утверждаете, что находились в состоянии сильного нервного потрясения, а с другой – что смогли все-таки вывести машину из этой вашей противоугонной ловушки и потом разъезжали на ней по городу, как ни в чем не бывало?
– Да, смог. Но, кстати, первый раз в жизни я помял левое крыло. Можете проверить.
– Проверим. Вы умеете стрелять?
– Умею, как и все, кто учился в школе и институте. Три раза стрелял из "калашникова", два раза – из "макарова".
– И все?
– И все, – твердо ответил Гретинский.
– Вы курите?
– Да.
– В таком случае угощайтесь. – Я протянул ему пачку. – Теперь вы соберетесь с мыслями и еще раз, со всеми мыслимыми и немыслимыми подробностями, изложите все события дня, о которых только что мне рассказали.
6 мая, 23.13
Я вышел из Управления и, потянувшись в карман за пачкой, нашел там только щепотку табачной пыли напополам с пылью неопределенного происхождения.
Итак, замечательное дельце подсунул мне господин товарищ начальник полковник Жеглов Булавин Глеб Георгиевич. Звонок, тело, готовенький убийца и тепленькое орудие убийства. Только вот не стыкуется ни черта. Гретинский не похож на хладнокровного убийцу. Силин не похож ни на наблюдательного доносчика, ни на пылкого любовника. Всякое, конечно, бывает, но многого все-таки не бывает никогда, потому что и быть не может.
Тут я осознал, что передо мной стоит непростая дилемма: либо купить сигарет, но тогда не хватит на такси и придется добираться городским транспортом, если таковой еще ходит; либо взять такси, но тогда плакали мои сигареты. Поразмыслив, я купил сигарет и остановил такси. Достав красную книжечку, я сунул ее под нос водителю и сказал:
– Следователь Кононов, при исполнении. По дороге можете брать брать пассажиров.
Таксист облегченно вздохнул.
Так всегда. Законченное дело обмывают шампанским, а начатое я должен отметить мелким злоупотреблением своим служебным положением. А что делать?
<……………………………………………>
<……………………………………………>
<……………………………………………>
ГЛАВА 2
14 мая, 8.12
Я открыл глаза и увидел над собой снежно-белое низкое небо, расцвеченное радужными кругами. Подо мной было что-то мягкое, на мне – нечто океанически-теплое. Было больно дышать – собственно, боль меня и разбудила. Тошнило, адски болела голова, в особенности затылок. Правый бок, казалось, превратился в огромное инородное твердое тело, горячее и ноющее. Мой торс был охвачен чем-то твердым. Я пошевелил кончиками пальцев. Все в порядке. Раз есть кончики, значит есть и пальцы, и руки. Отлично. Проделав ту же манипуляцию ступнями, я убедился, что ноги тоже целы. Мыслю – следовательно существую, следовательно есть голова. "Еще я в нее ем", то есть в голову, как говорил боксер в одном анекдоте. Есть, кстати, хотелось чудовищно.
Отнюдь не сразу я сообразил, что снежно-белое небо – потолок, а радужные круги не имеют к нему никакого отношения, поскольку расплываются в моих собственных глазах.
На чем же мы остановились вчера? Или не вчера? Когда? На Наташе, когда бы это ни было. Что же это Натали вытворяет? Голова разболелась еще сильнее.
Я решил хоть немного оглядеться. С неимоверным усилием повернул голову влево. Крашеная голубой краской стена. Вправо. На койке спал молодой человек. Я определенно видел его лицо первый раз в жизни, но что-то подсказывало мне, что мы с ним чем-то связаны. Или даже встречались? Но если мы встречались, то почему я не помню его лица? Как-то плохо встречались. Определенно плохо.
Короче говоря, я в больнице. Я в безопасности. Я, кажется, цел. Я жив. Как только эти факты были мной окончательно осознаны, я мгновенно уснул. Все-таки очень уж я сильно не высыпался последнюю неделю.
14 мая, 11.00
Голод победил сон и я снова проснулся. Голова болела как будто меньше, но все прочие неприятные ощущения сохранялись в прежнем ассортименте. Все попытки повернуться на правый бок оканчивались острой болью не то в груди, не то в ребрах. После некоторых колебаний я откинул одеяло и оглядел себя. На мне была больничная пижама, а под пижамой – гипсовый корсет. Что было под корсетом, оставалось неясным.