Тарантул
Шрифт:
– Исакова..
– Вот именно... рукописью по голове. Нехорошо. Вот ознакомьтесь.
Из протокола следовало: гражданин Серов, ворвавшись в квартиру гражданина Исакова, избил того тяжелым предметом, выражался нецензурно, пытался ломать мебель и т. д. и т. п.
– Эх вы, работники умственного труда, - вздохнул дежурный офицер.
– Федор Федорович!
– завопил поэт.
– Я больше не буду. Я вам книжку подарю. Потом.
– Прощение проси.
– У кого?
– Догадайся.
– У
– ударил себя в грудь.
– Чтобы я... вы что?.. Нет!..
– Не ерепенься, заявление имеется - имеется.
– Он же убийца.
– Чего?
– ... таланты убивает! И глубоко закапывает.
– Вот именно... На два года тебя закопает. Лучше на мировую.
– Федор Федорович! Не приемлю. Лучше суд, чем такой позор.
– Гражданин!..
– Федор Федорович!..
Не знаю, чем бы дело закончилось, но, ломая каблуки, Валерия снова кинулась на шею любимого. И заголосила, как баба на покойнике.
В конце концов нам удалось покинуть отделение. Я дал честное слово, что мой друг при свидетелях попросит прощение у гражданина Исакова, который грозится страшными карами. И его можно понять: погибнуть критику от поэта обидное и оскорбительное дело. Первым должен сгинуть поэт, так уж у нас справная, национальная традиция.
Однажды, Сашка затащил меня на какой-то поэтический вечер. Вечер записывался телевидением. Все сидели с напряженными, грузными лицами. Поэты декламировали стихи замороженными голосами. Камера обезоруживала души, как оружие обезоруживает силу. Мой друг дышал, будто находился под чугунным прессом; ему, вероятно, хотелось, как и мне, топать ногами, орать, бить морды, посуду, ломать табуретки о головы собратьев по перу. Однако он, как и я, оказался бессильным перед обстоятельствами.
Мы ушли в перерыве, матерясь. Это был позорный побег. Наше первое постыдное отступление. Что может быть смешнее и нелепее человека, отстаивающего себя?
Мы вышли в мартовские сумерки. Счастливая и зареванная Валерия целовала поэта, тот вырывался и кричал, что истина ему дороже свободы. У джипа стояла девочка Полина. Серов удивился:
– Ой, а ты кто? Я тебя люблю. Я люблю все неожиданное. Ты знаешь, кто я? Нет, ты даже не представляешь, с кем судьба тебя...
– Заткнись, - посоветовал я.
– Я люблю Полину, как астроном новую планету, - хекнул мой друг.
– Где полет твоей души, Леха?
– Поехали к критику, трепло.
– Давай-давай, я ему вставлю строку вместо пера, будет, как павлин, смеялся.
– Девочки, желаете, стихи замечательные?.. Мои... или не мои?.. Не помню... Главное, чтобы душа пела? Чирикала. Должна же хоть у кого-то в великой стране душа заливаться от счастья?
– Кажется, она у вас поет за всех?
– засмеялась девочка Полина.
Ты только знаешь как тонут
В новой одежде на новых улицах
В
В благожелательных отзывах которых все больше и больше.
"Сотни капканов расставленных жизнью
ждут твоего падения".
Капканы аплодисментов как холостые
выстрелы.
Дом, где проживал известный критик-дантист, был помпезен, величествен, с лепными фигурами на фасаде. Шпиль терялся в подсвеченных солнечным закатом облаках. Все происходящее казалось нам детской и наивной игрой. Развлечением. Блажью и вычурой. Во всяком случае, вид нашего друга был далек от вида раскаявшегося агнеца. И чувствовал поэт себя великолепно.
На огромном лифте, куда мог заползти Т-80У, мы поднялись в поднебесье. Нашли квартиру критика. Тот решительно не хотел нам открывать. Он царапался за бронированной дверью и вконец, озверев от нашего доброжелательного хамства, низверг на наши головы все проклятия, которые знал.
– С нами девушки, - посчитал нужным поставить его в известность Сашка.
– А я вызову милицию, - грозился критик.
– Были мы там, были, - утверждал поэт.
– Там доказали, что я честный человек.
– Вы? Вы вредный... для нашего общества!
– Мы приехали не спорить, - заметил я.
– А зачем?
– маялся дантист.
– Вы мне нужны, да?
Я коротко изложил суть проблемы. Критик помолчал, потом начал канючить, что его сильно били по голове, что он не видит возможности простить такого изощренного издевательства, что пусть свершится высшая справедливость.
– Короче ты... плебей слова!
– не выдержал Серов.
– А у вас не все дома!
– в рифму ответил Исаков.
– Ты, зубодер?!.. Чего тебе надо?
– Это вам надо... Вы мне мешаете работать.
– Ах, мы мешаем, - взвился мой друг.
– Да, пошел он... Пошли...
– Куда пошли?.. А заявление?
– Можешь взять его и...
Пришлось мне захлопнуть рот поэту, а критику сказать, что пора заканчивать балаган.
– Именно!
– обиженно взревел Серов.
– Исаков, скотина, забыл, как ты мою водку дул? Уж прости меня, уж оступился я, уж бить тебя более не буду. Хотя бей-не бей проку мало, как от козла... в смысле молока...
– Сам... вы... ты... подлец!..
– завизжали за дверью.
– Мне пить вообще нельзя! У меня язва желудка. У меня жена в больнице. У меня дача сгорела.
– Пил же. Мою водку, - стоял на своем Сашка.
– А дача сгорела за грехи твои...
– А вы... Ты... плохой поэт, плохой, плохой, плохой. Утверждаю это со всей...
– Скажи, Исакович, слово: кукур-р-руза!
– Стихоплет!
– Кукур-р-руза, - хохотал Серов.
– У вас ничего святого нет.
– А у тебя есть: кукур-р-руза!
– и мой товарищ принялся бить ногами дверь.