Тарантул
Шрифт:
А новый день продолжался, он наступал сквозь туман... Новый день, но без моего товарища.
Такая вот получилась странная история: шел новый день, а моего лучшего друга в нем не будет. Наступал первый день, где его не будет, моего товарища, но где буду я, его товарищ.
Я остался, а его уже нет и в это нельзя поверить, однако это правда, я знаю, что это правда, и не верю, хотя знаю, да, правда, ничего не изменилось в этом мире, я вернулся туда, откуда ушел, ничего не изменилось, кроме одного, рядом со мной не будет...
Мне холодно, бьет мелкая дрожь; мерзну от нелепой
Я хочу закрыть глаза и забыться, хочу оказаться в теплом детстве; как жаль, что этого уже никогда нельзя будет сделать.
Возвращаюсь в знакомый коридорчик; да, здесь тепло - но тепло липким напряженным теплом...
Да, здесь знакомые мне лица - но мне нечего сказать друзьям. Лишь одно я могу им сказать: если бы я не вернулся... Неужели надо было уходить, чтобы вернуться?
Потом пришел отец Серова. За ним неотступно следовали два телохранителя. Их лица ничего не выражали - они выполняли работу. Хотя какая работа может быть в данном случае? Разве они способны были своими дюжими телами прикрыть хозяина от дурной вести.
Отец Серова улыбался искусственной улыбкой человека, который не понимает, что уже начался новый отсчет времени. Сел у окна, где обвисали занавесочки с рюшечками, вытащил из кармана пиджака носовой мятый клетчатый платок и громко, трубя, высморкался.
Начиналось следствие. Розовощекий веселый младший лейтенант и человек в гражданской одежде хотели установить истину трагического происшествия. Как можно установить то, что нет?
Мы поехали на обновленную дачу. Отчим Лаптев встречал машины. Был уже был в курсе дела, хозяин жизни, и был деликатен и спокоен. Я спросил: мама приехала? Увы, развел руками, у неё внеплановая операция: двух дачников раскромсало под последней ночной электричкой, не берегут люди свои жизни, вот беда...
– Как свет, газ и воду, - сказал я.
В новой гостиной с прокисшим запахом успешного праздника сбивались заспанные гости; им тут же начали задавать вопросы.
Вопросы задавал молоденький младший офицер; у него бодренький голос и жизнерадостный вид, он, наверно, каждое утро чистит зубы; он, чувствуется, недавно начал свою службу по охране правопорядка и она, служба, волнует его, как незнакомая девушка на перроне, которую манит блёк медных звездочек на погонах.
– И сколько он выпил?
– услышал вопрос.
И услышал ответ на этот вопрос.
– Сказать трудно... Понимаете, какое тут дело... Сын... моей жены... вернулся... оттуда. В смысле, оттуда... Так сказать, выполнял свой солдатский долг... Такая радость, в смысле, что вернулся... Они друзья... Он хороший уже был, когда сюда... Да, товарищи?.. То есть я хочу сказать: все взрослые люди, зачем неприятности?.. Я - Лаптев, думаю, вы меня знаете. Можно ведь договориться, не так ли, господа?
Прости меня, мама, говорю я. Ты спасаешь чужие разорванные тела - это твое призвание, но кто будет сшивать леской наши истерзанные души? Кто? Ты прости меня, мама. Надеюсь, ты поймешь меня.
Я сжал горло отчима приемом, которому меня научили. Лаптев захрипел от удивления и неожиданности. Мне помешали его убить, на меня напали сзади - и помешали. Я ткнул локтем напавшего,
Молекулы хаоса и страха.
Я увидел лица, а на них - страх. Меня боятся? Почему? Почему боится Полина; я ещё не совсем сошел с ума и хорошо помню нашу первую встречу это была случайная встреча; она мне сразу понравилась, эта девочка, стойкая девочка, угодившая в удивительный переплет... Почему боится Валерия; я помню нашу первую встречу, наш познакомил Серов, а теперь он нас не сможет представить друг другу... хотя зачем, если мы, кажется, знакомы?
– Руки вверх, сволочь!
– истерический ор за спиной.
Это кричат мне, и поэтому оглядываюсь. И вижу в двух метрах от груди дуло пистолета - ПМ: пистолет Макарова. Оружие пляшет на фоне окровавленного, орущего рта, оно пляшет в домашних руках младшего лейтенанта. Он стоит на прямых ногах, этот бравый, розовощекий импотент, и руку с пистолетом держит слишком высоко...
Не люблю, когда на меня направляют оружие. И делаю все по тем законам, выполнение которых не раз выручали меня от неприятностей, если смерть можно назвать неприятностью.
Я совершаю прыжок, и в прыжке вижу человека в гражданской одежде. Я совсем забыл о нем, запамятовал о существовании этого темного человека, я беззащитен перед ним, он легко может меня подстрелить. Не стреляет, лишь смотрит, как я перехватываю суетливую службистскую руку с ПМ.
Я убил пса. Бежал к автомобилю, и собака вырвалась со стороны сада. Я выстрелил в расщепленную злобой пасть. Мне показалось, что вижу: пуля входит, разбивая вдребезги клык, входит в звериное нутро и разрывает там все жизнедеятельные органы.
Помню, однажды на полуразрушенной стене со следами гари мы увидели меловую надпись: "Волки еб... т шакалов и псов". Этакая квинтэссенция войны. Ее суть. Разумеется, в роли волков выступали чечи, а мы следовательно - шакалы и псы? Ваня Стрелков хекнул, нашел кирпич и нацарапал на стене: "А тарантулы еб... т волков".
– Детский сад, - на это сказал майор Сушков.
– Стрелков, Иванов, вперед, на разведку.
Шоссе было мокрым и пустым. Джип, казалось, скользил над ним, как над неустойчивой водой. Я включил печку - холодно. Удивительно: март и холодно. Так холодно, что меня пробивает дрожь... Нервы? Или?.. Проверяю лоб - испарина. Пустить бы в него холодную прощальную пулю... Больно бы не было. Наверно, не было?
Мне трудно, Серов, говорю я. Тебе нет никакого дела до меня, Сашка. Ты меня обманул, оставил одного. Ты обманул весь мир, ты оставил меня один на один с этим миром. И я не знаю, что в нем делать? Я всегда знал, что делать, а теперь здесь, на родине, не знаю. Единственное, что знаю обречен на жизнь.
Ковыряюсь в аптечке, мне нельзя болеть, я вернулся не для того, чтобы подыхать от головной боли. Ломит голову, ноет брюхо и нестерпимо хочется забыться. Заснуть и забыть этот проклятый первый день после возвращения. Я хочу спать, так давно не спал, всегда боялся заснуть, но теперь я хочу уснуть...