Тарантул
Шрифт:
– Режь его, гунявого!
– кричала безумная баба, похожая на мою первую и единственную женщину.
– Для войны он не пригодный, - хекал Жорик.
– Режь барашка!
Щелкнули портновские ножницы. Болван заорал благим матом. Я не выдержал всей этой феерической галиматьи и вогнал пулю в потолок. Потолок обрушился. Точнее - посыпалась штукатурка, и не штукатурка вовсе, но алебастровая дурманящая пыль - мертвое пылевое облако.
И тут меня позвали по имени:
– Ваня?
Я
– Саша?
Сделал шаг и услышал за спиной:
– Алеша?
И, оглянувшись, увидел сквозь усиливающуюся пургу наркотической дряни Вирджинию. Она сидела на тахте в атласном халатике и в своей излюбленной позе и курила папиросину. У неё был чудовищно-огромный живот. Она скалилась в улыбке и манила меня пальчиком.
Я вытянул руку - целился из пистолета в её барабанный живот. Вирджиния погрозила мне пальчиком и распахнула халат. То, что я увидел...
У неё был распорот живот, и в нем, как в светлом мерзлом озере, плавала голова моего мертвого друга.
И я закричал от ужаса, страха и безнадежности.
Пробудился от собственного исступленного вопля. Боже мой, говорю я себе, так, видимо, сходят с ума? Вернуться, чтобы так спятить?.. Что же со мной происходит?
И вспоминаю, что потерял своего последнего друга, потерял товарища, я остался один в этом утреннем насыщенном неопределенностью тумане. Или мне все привиделось?.. Нет, пистолет на холодной коже... Разве это достойное оружие для убийства? Им можно только забивать гвозди или пустить пулю в лоб, не более того.
Вероятно, уже сообщено, что в этом мире есть я - я вооружен и опасен. А я беспомощен, как ребенок, потерявшийся в толчее большого магазина.
Если не покину замкнутое пространство авто, и, если скоро не закончится этот обволакивающий волю бесцветный туман, я пущу пулю в лоб... Или сойду с ума... Или снова предам себя.
И принимаю решение - сейчас пойдет подъем, а после - спуск, и там, внизу, есть мостик; мост деревянный, неухоженный с хилыми перилами. Я вырулю на этот мостик джип, коим был однажды куплен, как вещь...
Знаю, то, что я делаю - глупо и бессмысленно, знаю это, и тем не менее не могу поступить иначе. Я хочу ещё пожить и посмотреть, что у меня из этого выйдет.
... Автомобиль трясет на трухлявых бревнах. Резкий поворот руля и падение из открытой дверцы. Мог бы выпрыгнуть красиво, как из самолетного люка, да нынче не в форме.
Неловко вываливаюсь из открытой дверцы и вижу, как, ломая ненадежную преграду и скрежеща днищем, медленно опрокидывается...
Капли тумана на бампере, они ртутные по цвету.
И в этот момент - зуммерная трель телефона. Сквозь скрежет металла, сквозь тумана, сквозь тишину ещё омертвевшего за зиму леса я слышу
Неужели мой друг Серов вернулся о т т у д а? Это была бы самая его замечательная и удачная шутка. Я бы так смеялся, что мои швы, прошитые леской, разорвались. Жаль, что мой товарищ не может больше удачно шутить. Это всего-навсего кто-то ошибся номером.
Присаживаюсь у рваного края мосточка. Хлопья трухи кружатся на цинковом фоне воды... прах и тлен... Вся наша жизнь - прах и тлен...
Меня мутит. Вспоминаю - как в мертвом рту моего друга плавал обмылок языка. Я это вспоминаю и меня вырывает в стылую чистую протоку, и сквозь слезы вижу: в уплывающей блевотной массе две таблетки. Подобные таблетные колесики заметил на ладони у Сашки, он тогда их жадно заглотил, хотя уже был мертвым.
Город войны жил по своим законам - цыкали пули снайперов, лопались мины, ныла авиация, наугад молотила артиллерия, тянулся дым от нефтехранилищ.
– Ха, - сказал Ваня.
– Гляди, Алеха, снег, - и подставил ладонь.
– Снег, - согласился я.
– Еще белый, потом будет, как сажа.
– Хорошо сейчас у нас, - замечтался; снежинки дрожали на его ресницах, как снег на лапах ели.
– Ты про свое Срелково?
– догадался.
– Ага. В баньку бы сейчас, веничек березовый да вдовушку сдобную...
– Вдовушка подождет, - просматривал мертвую, как человек, улицу.
– А Сушков нет.
– Вроде тихо? Не нравиться мне...
– Ладно, война - х... йня, главное - маневры, - сказал я. Подстрахуй, Ваня.
– Давай, Леха!
Петляя, начал движение. Под ногами хрустели гильзы, куски льда битое стекло, кости... Шаг влево - рваная рана витрины магазина, шаг вправо остов сожженного грузовичка с рессорами, похожими на ребра; шаг влево и ещё раз влево - паленый полосатый матрац, шаг вправо - столбы с перебитыми обвислыми проводами, шаг влево - пластмассовые игрушки, вмерзшие в мусорный террикон, шаг вправо - дальний пес, пожирающий трупную падаль, шаг влево яркий, слепящий и обжигающий столп огня...
Я натыкаюсь на это странное шумное препятствие, оно обладает свинцовой и яростной силой, вторгающейся в мою плоть; и эта стихийная сила швыряет меня, как волна, и я лишь успеваю заметить на фоне низкого и сумрачного неба подозрительного старичка в домотканой рубахе; он бредет по небесной закраине и складно бубнит песенку: "За морями за долами живет парень раскудрявый"...
Торопливый и напряженный перетук сердца. Нет, это не сердце - это бьют колеса электрички. Я вижу себя сидящим в теплом вагоне. Поначалу он был холоден и пуст, после набился люд и стало тепло и уютно.