Тарантул
Шрифт:
Новый рабочий день начался с небольшой неприятности: мотор авто забастовал, и я с трудом докатил до ТОО, замаскированный под склад мануфактуры и бумажной продукции. Там ярился господин Соловьев, брызжущий слюной и проклятиями в мой адрес.
– В чем дело, товарищи?
– искренне удивился я.
– И он спрашивает?!
– визжал мой приятель.
– Вся власть стоит на ушах! Ты танки не видел на улицах?!
– Нет еще.
– Увидишь!
– А что происходит? Очередной путч, что ли? Так это ненадолго.
–
– Тогда в чем дело?
– Я просил: не делать резких движений. Просил. Тебя. А ты? Это черт знает что!
– А что я?
– Ермакова кто зарезал, как свинью?
– Не я.
– Не ты?
– наиграно изумился.
– А тогда кто? Может, я? Или Шкаф? Шкаф, ты резал?
– Чего?
– обиженно пробасил боец.
– Тогда кто?
– Не я, Соловей, в том-то и дело, что не я, хотя был там, в номерке. Но не я... Пришел, а он уже... того...
– А зачем был-то?
– оторопел мой собеседник.
– Чтобы удушить.
– Ну вот, ты его и прирезал, - сделал противоестественное заключение.
– Говорю же, не повезло: меня ждал труп.
– Тогда кто?
– Не я.
– Кто?!
В конце концов удалось убедить приятеля в своей непричастности к случившемуся. Что не меняло сути дела - власть находилась на истерическом взводе и готовила ввести в Ветрово чрезвычайное положение. С вытекающими отсюда последствиями для свободных коммерческих занятий.
– Черт знает что!
– плюнул в сердцах господин Соловьев.
– Надо ехать в мэрию, буду убеждать господ, что это не мы, - вырвал из сейфа несколько плотных пачек вечнозеленых банкнот.
– Леха, вычту из премии.
– За что?!
– За инициативу. И потом: ведь хотел удавить гада?
– Не всегда наши мечты исполняются, - развел руками.
– Давай домой, романтик, и сиди там... как мышь...
– "Вольвочка" барахлит, а пехом отвык.
– Ничего-ничего, подкинем, друг мой любезный.
Дальнейшие события полностью подтвердили мое алиби. И кристальную чистоту помыслов.
Когда покинули помещение ТОО и вышли на улицу, Соловьев крикнул штатному механику Лукичу, схожему на питерского работягу, мастеру на все руки, чтобы тот глянул капризное авто Чеченца.
– Ай, момент, - сказал самородок, и я передал ему ключи.
И только наш кортеж из пяти машин отбыл для путешествия по родному городку, как сзади рвануло мощным взрывом пространство, где находился мой подержанный лимузин.
Я мог не оглядываться - знал, с таким звуком "работают" гранаты Ф-1. И все-таки оглянулся: "Вольво", плеща бесцветным на солнце пламенем, корежилось, раздираемое исступленной и рукотворной стихией.
Покинув авто, мы медленно приблизились к месту трагедии. В разодранной, огневой металлической коробке угадывался недолговечный силуэт того, кто ещё минуту назад был соткан из жизненных сил и плоти.
– Да, - задумался господин Соловьев.
–
– Моя, - не спорил я.
– Скажи спасибо Лукичу.
– Спасибо, - сказал я.
– Теперь знаю, кто и зачем резал мента, - процедил сквозь зубы.
– Кто?
– Марсиане, друзья мои, марсиане, которые наши, родные, земные.
Девочку Полину отпевали в местной церквушки, примостившейся на бережку затхлого озерца. День был погожим и синь неба, точно плащом, прикрывала убогую местность, где проживали безбожные и ожесточенные люди.
Перед образами, слабо освещая анемичные лики, трещали свечи. От их пламени, от забубенного речитатива попа, от шарканья подошв было невыносимо душно. Девочка лежала в гробу и её ничего, как ни странно, не раздражало. Она лежала в удобной лодке гроба и на её щеках играл неестественный румянец. Живые любят приукрашивать мертвых. Мертвые сраму не имут, а живые хотят, чтобы их глаз радовался. Странен человек, мечтающий таким образом обмануть смерть.
Я смотрел на закрытые раковины глаз усопшей, на затянувшуюся рану рта, на руки, где истлевала свеча, и задавал себе вопрос: виновен ли в её гибели? Наверно, да. Если бы не столкнулись в этой варварской жизни, девочка продолжала бы жить спокойно и счастливо.
Я швырнул Полину в мглу реального мира и бросил, когда надо было взять за руку и повести, как ребенка, по жиже повседневности.
Как жаль, что не пригласил девочку есть пельмени. Мы бы закрыли глаза и давились, давились этими проклятыми пельменями, и жили. Жили?
Она сделала свой выбор, предпочтя свободную смерть бесконечной липучей жизни. Она оказалась куда мужественнее, чем я.
Меня оправдывает лишь то, что пельмешки я больше не употребляю в пищу. Я убиваю людей. Потом из них проворачивают фарш с лавровым листом и начиняют им пироги для тех, кто считает, что он живет.
Я покинул церквушку - в ведренном небе угадывались души тех, кого мы любили и кого потеряли. Мы чаще смотрим себе под ноги, чем на облака, возможно, поэтому так и живем - суетно и нерадостно. Боимся расквасить рожи, а теряем души.
У церковной ограды меня поджидал списанный по старости, но на боевом ходу КрАЗ; в его кузове находилась моя бригада из четырех человек.
– Отпустил грешки, Чеченец?
– поинтересовался Султанчик, юркий, бойкий на словцо, похожий мелким нахальным тельцем на приблудного сына гренадерского полка.
Подзатыльник привел его в чувство, и мы покатили на рабочую встречу с "марсианами".
К своим новым товарищам по ТОО я относился легкомысленно. Были они как бы на одно лицо, но сейчас, качаясь на колдобинах проселочного шляха, ведущего к заброшенному кладбищу, где была "забита стрелка", я вдруг понял: никто из нас не знает будущего. Никто не знает, что ждет его, разве что Господь наш, однако он от нас далече и не выкажет тайну грядущего.