Тарантул
Шрифт:
– И последнее, - вспомнил.
– Что за спецзона "А" на фабрике? Все о ней говорят, а толком ничего не знают.
– А зачем тебе?
– покосился с подозрением.
– Должен знать, что на родине происходит? Водочку, что ли, гонят?
– Не знаю. Вроде фабричные сдают территорию танковой части, а те чего-то себе куют на продажу.
– Оружие?
– Не знаю. Мы туда не ходим. Против танка не попрешь, - рассмеялся.
– Иногда можно, - заметил я.
– Горят за милую душу.
Побродив между холодными иззябшими деревьями,
– Он добрый, - успокоил всех Соловей-Разбойник, - когда спит. Так что прошу любить и жаловать.
Первые два рабочих дня в новом качестве прошли в суматохе. Я был ознакомлен со структурой ТОО и его объектами, кои мы с господином Соловьевым посетили с целью проверки сбора налога на развитие и становление коммерческого предприятия под милым детским названием "Лакомка".
Схема была проста как наша жизнь. Все торговля городка, включая государственную, находилась под бдительной опекой бригады Соловья-Разбойника; негоцианты платили своего рода подать за стабильность и безопасность своего предпринимательского бизнеса. И в этом была сермяжная правда нашей прекрасной действительности.
По намекам бывшего однокашника, я понял, что часть "черного нала" уходила на содержание городской администрации, правоохранительных органов и некоторых руководящих лиц торговли, что делала жизнь многим у кормила власти, как при коммунизме.
– И Лаптеву, - поинтересовался, - на лапу?
– Вот этого я сказать не могу, - отрезал.
– Какая разница?
– Значит, и ему, - предположил я.
– Чеченец, будь проще, и люди к тебе потянуться.
– Это мои слова.
– А я учусь всему хорошему, - довольно хмыкнул.
На этом наша пикировка закончилась. Было бы странным, если Лаптев, глава железнодорожного торгового куста не имел навара в личный карман. Осуждать его за это также бессмысленно, как драть горло на проходящую электричку за её громкий перестук колес.
Встречали нас везде радушно и приветливо, никогда не думал, что граждане так обеспокоены проблемами своей безопасности. Со стороны все выглядело так, будто прибыла группа налоговых инспекторов.
Правда, присутствие на подступах к торговым точкам громилы по прозвищу Шкаф и его друзей "ракетчиков" с битами в руках эту идеалистическую картинку портили. ("Ракетчиками" называют рэкетиров: взлетают на дурных деньгах, сразу куча девок, авто, а в итоге "палятся" - либо убьют их, либо сдадут в ментуру.).
Мы пили чай с заинтересованными лицами, говорили про жизнь, рассказывали анекдоты, например такой: на необитаемом острове оказались русский, американец и француз. После кораблекрушения. Поймали золотую рыбку, та их спрашивает: Чего желаете, господа? Американец - джин с куском льда и домой. Пожалуйста! Француз - красное винцо "Порто" 1777
Словом, как я убедился в очередной раз, люди наши душевные и сердечные, с которыми всегда можно договориться полюбовно. И не обязательно для этого кроить черепа металлическими ломиками. А достаточно дубовых бит. Или автоматов Калашникова.
– А какой оборот?
– спросил, чтобы до конца представить куда же я вляпался.
– Всем хватает, - ушел от конкретного ответа Соловьев и посчитал нужным определить наши отношения: "бухгалтерия" это его хозяйство, а мое дело - разрабатывать план мероприятий для будущих активных действий с конкурирующими бригадами, мне хорошо известными.
– Какие проблемы?
– обиделся я.
– Твой бизнес - это твой бизнес, а у меня другие интересы.
– Какие ещё интересы?
– насторожился.
– А ну-ка выкажи планы на перспективу?
– Корыстные планы, Соловей, корыстные. Жить в согласии с самим собой.
Мой старый приятель хмыкнул, передернул плечами; кажется, он меня не понял. Или понял превратно, потому что тут же мне было предоставлено для удобства передвижения "Вольво", подержанное, но на инициативном ходу, подаренное братве заезжим цыганским бароном в знак признательности за радушие и гостеприимство.
И если Алеша Иванов испытывал некие душевные терзания, считая, что его снова покупают с потрохами, то Чеченец, мотающийся по промозглым улочкам городишко в теплом и удобном, как летний гамак, салоне, был вполне удовлетворен состоянием дел.
Да, я сделал свой выбор и остается одно - идти до победного конца, как это делала в слободском полуразрушенном доме, пропахшем ацетоновой смертью, девочка Победа, которая когда-то, в другой жизни, где не было страшных кроватей с панцирными сетками, нравилась мне.
За два суетных дня мне удалось переделать много дел. Прежде всего, уволился из ВОХРа, чем необыкновенно порадовал старого служаку Дыбенко, он прослезился на моем плече и сказал, что уходят из охраны лучшие люди.
– Передумал, Семен Семенович, - пошутил я, - берите взад.
– Не-не, - отчаянно замахал руками, - иди с Богом!
И я пошел через проходную, где держали жизнерадостную службу Козлов и Федяшкин.
– Небось, в бандиты подался, Леха?
– догадались.
– Не, в торговлю.
– Хрен редьки не слаще, - смеялись.
– Ну, желаем не пасть смертью храбрых на поле битвы.
– А вам - от баб!
– и укатил на скандинавском драндулете под молодецкий свист сладкой парочки, похожей на обтрепанных петушков в курином гареме.
На общем сборе братвы, проходящем в загородной, как выразился господин Соловьев, резиденции, а проще говоря, на кирпичной даче, похожей по архитектуре на уродливый сиамский теремок, одного из местных "авторитетов" - расхитителя социалистическо-капиталистической собственности, была определена тактика и стратегия будущих наших действий.