Татуировщик из Освенцима
Шрифт:
— Мне так жаль, Надя. Расскажи о них. Меня зовут Лале.
В этот вечер Лале и Надя разговаривают до поздней ночи. В основном говорит Лале, а Надя предпочитает слушать. Он рассказывает ей о родных, оставшихся в Словакии, и о своей любви к Гите. Он узнает, что Наде всего сорок один год. Ее сыну было шесть, когда он умер три года назад, за два дня до отца. Спрашивая ее мнение о чем-нибудь, он обнаруживает, что Надины ответы аналогичны ответам, которые дала бы его мать. Не это ли притягивает его к ней, вызывает желание защитить ее, так же как он хочет защитить Гиту? Он ловит себя на том, что погружается в жгучую ностальгию.
Несколько дней спустя у входа в барак Лале видит малыша, ковыляющего навстречу. Лале подхватывает его на руки. Ощущение от детского тельца напоминает ему о маленьком племяннике, с которым он попрощался больше года назад. Охваченный сильным чувством, Лале ставит ребенка на землю и спешит внутрь. В кои-то веки никто из детей не идет за ним; что-то подсказывает им держаться подальше.
Лежа на койке, он вспоминает тот последний день с родными. Прощание на железнодорожном вокзале, когда он уезжал в Прагу. Мать помогла ему упаковать чемодан. Утирая слезы, она вынимала из чемодана положенную им одежду, а на ее место укладывала книги для утешения и как напоминание о доме, куда бы его ни занесло.
Они стояли на платформе, и Лале собирался уже сесть в поезд, но тут впервые в жизни заметил слезы на глазах отца. Он ожидал увидеть слезы у кого угодно, но только не у отца, такого сильного, надежного. Из окна вагона он видел, как брат и сестра уводят отца. Его мать с раскинутыми руками бежала до конца платформы, как бы пытаясь дотянуться до своего сыночка. Два его маленьких племянника, не замечая происходящих вокруг перемен, мчались рядом с поездом, словно играя с ним в догонялки.
Прижимая к себе чемодан с одеждой и несколькими книгами, которые он разрешил матери положить, Лале прислонился лбом к стеклу и зарыдал. Его настолько захватили эмоции родных, что он позабыл о собственной опустошительной потере.
Ругая себя за слабость, Лале выходит из барака и начинает гоняться за детьми, позволяя им хватать его и виснуть на нем. Зачем нужны деревья, если есть Татуировщик, на котором можно повисеть? В этот вечер он присоединяется к группе сидящих на улице мужчин. Они делятся воспоминаниями о семейной жизни, увлеченные различием и похожестью их культур. Оставаясь в приподнятом настроении, он говорит:
— Знаете, в другой жизни у нас с вами не было бы ничего общего. Возможно, я отвернулся бы от вас или перешел бы на другую сторону улицы, увидев, как вы идете навстречу.
На несколько мгновений повисает тишина, а потом один из мужчин пронзительным голосом произносит:
— Эй, Татуировщик, в другой жизни у нас с тобой тоже не было бы ничего общего. Мы первые перешли бы на другую сторону улицы.
Раздаются раскаты смеха, и женщина выходит из барака с просьбой не шуметь — разбудят детей, и тогда хлопот не оберешься. Усмиренные мужчины входят внутрь. Лале медлит. Он не очень утомился и пока не хочет спать. Чувствуя, что Надя рядом, он оборачивается и видит, что она стоит на пороге.
— Иди сюда, — говорит он.
Надя садится рядом, устремив взгляд в темноту. Он рассматривает ее лицо в профиль. Она довольно красива. Ее нестриженые каштановые
— Что означает твое имя? — спрашивает он.
— Надежда. Оно означает надежду. — Надя встает. — Спокойной ночи.
И она уходит, не дав Лале времени ответить.
Глава 11
Каждодневная жизнь Лале и Леона подчиняется прибытию транспорта с людьми со всей Европы. Весна сменяется летом, а поток не прекращается.
Сегодня пара татуировщиков работает с длинными шеренгами узниц. Отбор происходит неподалеку от них. Они слишком заняты, чтобы обращать на это внимание. Перед ними появляется рука и клочок бумаги, и они выполняют свою работу. Снова и снова. Эти заключенные необычайно тихие. Вероятно, чувствуют разлитое в воздухе зло. Вдруг Лале слышит чей-то свист. Знакомая мелодия, наверное, из оперы. Свист становится громче, и Лале смотрит в сторону источника звука. К ним направляется мужчина в белом халате. Лале ниже опускает голову, стараясь не сбиться с ритма работы. Не смотри на лица. Лале берет клочок бумаги, наносит номер, как делал это уже тысячи раз.
Свист прекращается. Доктор теперь стоит рядом с Лале, источая едкий запах дезинфицирующих средств. Подавшись вперед, он рассматривает работу Лале — наполовину нанесенный на чью-то руку номер. Вероятно, он удовлетворен, потому что быстро удаляется, фальшиво насвистывая другую мелодию. Лале поднимает глаза на Леона, неожиданно побледневшего. Рядом с ними появляется Барецки.
— Что скажешь о нашем новом враче? — спрашивает он.
— Вообще-то, нас не представили друг другу, — бормочет Лале.
Барецки смеется:
— Поверь, ты не захотел бы, чтобы тебя представили этому врачу. Даже я его боюсь. Мужик — просто подонок.
— Знаете, как его зовут?
— Менгеле, герр доктор Йозеф Менгеле. Запомни это имя, Татуировщик.
— Что он делал на отборе?
— Герр доктор дал понять, что будет присутствовать на многих отборах, поскольку ищет особых пациентов.
— Полагаю, болезнь для него не критерий.
Барецки складывается пополам от хохота:
— Иногда ты такой смешной, Татуировщик.
Лале возвращается к работе. Немного погодя он слышит за спиной тот же свист, который вызывает в нем такой сильный безотчетный страх, что у него вдруг принимается дрожать рука и он сильно укалывает молодую женщину. Та вскрикивает. Лале стирает кровь, выступающую на коже. Менгеле подходит ближе.
— Что-то не так, татуировщик? — спрашивает Менгеле. — Ты ведь татуировщик, верно?
От его голоса у Лале мурашки бегут по спине.
— Герр, то есть да, герр… — мямлит Лале. — Я татуировщик, герр доктор.