Татуировщик из Освенцима
Шрифт:
Она с неприязнью смотрит на него, усмехается и выходит. Он идет за ней. Она ведет его по длинному коридору в большую комнату. Там выстроены в шеренгу примерно пятьдесят молодых девушек. Тишина. В комнате стоит кисловатый запах. Перед шеренгой Менгеле осматривает одну из девушек, грубо открывает ей рот, хватает за бедра, потом за груди. По ее лицу струятся слезы. Закончив осмотр, он машет ей влево. Забракована. На свободное место выталкивают другую девушку.
Медсестра подводит Лале к Менгеле. Тот прекращает осмотр.
— Ты опоздал, — с ухмылкой произносит
Лале оглядывается, и вот оно! Эти плотно сжатые губы изгибаются в кривой ухмылке. И снова Лале пронизывает дрожь. У него трясутся руки. Лале поспешно направляется к небольшому столу, где сидит другая медсестра с личными карточками наготове. Она освобождает для него место. Он пытается справиться с дрожью в руках, раскладывая инструменты и расставляя бутылочки с чернилами. Потом бросает взгляд на Менгеле, перед которым стоит очередная напуганная девушка; тот запускает пальцы ей в волосы и щупает груди.
— Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого, — слышит Лале его голос.
Лале видит, что девушка дрожит от страха.
— Ну, ну, ты в безопасности, это госпиталь. Здесь мы заботимся о людях. — Менгеле поворачивается к ближайшей медсестре. — Принесите одеяло этой милой крошке. — Повернувшись к девушке, он говорит: — Я позабочусь о тебе как следует.
Девушку посылают к Лале. Лале опускает голову, готовясь войти в ритм нанесения цифр, показанных ему медсестрой.
Когда работа завершена, Лале выходит из здания и снова смотрит на огороженный участок. Он пуст. Лале падает на колени, чувствуя позывы к рвоте. Ему нечего извергать: единственная жидкость в его теле — это слезы.
В тот вечер Гита приходит к себе в барак и узнает, что прибыли новенькие. Старожилы с негодованием разглядывают прибывших. Им не хочется рассказывать о предстоящих ужасах, не хочется делиться своими пайками.
— Гита, это ты, Гита? — окликает слабый голос.
Гита подходит к группе женщин, где многие на вид старше ее. В Биркенау редко увидишь пожилых женщин, здесь для работы нужны молодые. Одна женщина идет к ней с распростертыми объятиями:
— Гита, это я, твоя соседка Хильда Гольдштейн.
Гита смотрит на нее и вдруг узнает соседку из родного города Вранов-над-Топлёу. С их последней встречи та исхудала и побледнела.
Гита вся во власти воспоминаний: запахи, ощущения и видения прошлого. Знакомая дверь, аромат куриного супа, потрескавшийся кусок мыла у кухонной раковины, счастливые голоса в теплые летние вечера, объятия матери.
— Госпожа Гольдштейн… — Гита подходит и сжимает руку женщины. — Вас тоже забрали.
— Примерно неделю назад, — кивает та. — Меня разлучили с родными и посадили в поезд.
Вспышка надежды.
— Мои родители и сестры с вами?
— Нет, их забрали несколько месяцев назад. Твоих родителей и сестер. Твои братья давно пропали. Твоя мама говорила,
— Вы знаете, куда их увезли?
Госпожа Гольдштейн низко опускает голову:
— Мне так жаль. Нам сказали, что они были… Их…
Гита валится на землю, а Дана с Иваной бросаются к ней, садятся на землю рядом и обнимают ее. Над ними продолжает бормотать госпожа Гольдштейн:
— Мне жаль, мне так жаль.
Дана и Ивана обе плачут, обнимая оцепеневшую Гиту и шепча ей слова утешения. Умерли. Больше никаких воспоминаний. Она чувствует в душе страшную пустоту. Повернувшись к подругам, она спрашивает запинающимся, охрипшим голосом:
— Может быть, мне лучше поплакать? Совсем немного?
— Хочешь, чтобы мы вместе помолились?
— Нет, только несколько слезинок. Больше эти убийцы ничего от меня не дождутся.
Ивана и Дана краями рукавов утирают глаза, а по лицу Гиты тоже начинают катиться молчаливые слезы. Подруги по очереди осушают их. Найдя в себе неведомые ранее силы, Гита встает и обнимает госпожу Гольдштейн. Она ощущает сочувствие, исходящее от людей, ставших свидетелями ее горя. Они молча смотрят на нее, погрузившись в мрачные глубины отчаяния, не зная, что стало с их собственными семьями. Медленно две группы женщин — старожилы и новенькие — смешиваются между собой.
После ужина госпожа Гольдштейн посвящает Гиту в события, происходившие в их доме, как постепенно из него выдергивали семью за семьей. К ним просочились тогда рассказы о концлагерях. Никто из них не знал, что эти лагеря превратились в поточные линии смерти. Они знали, что люди оттуда не возвращаются. И все же лишь немногие уехали из дому в поисках убежища за границей. Для Гиты становится очевидным, что госпожа Гольдштейн долго не выдержит, если ее заставят здесь работать. Она старше своих лет, сломлена физически и эмоционально.
На следующее утро Гита подходит к капо, чтобы попросить об одолжении. Она попросит Лале достать для капо то, что та пожелает, в обмен на освобождение госпожи Гольдштейн от тяжелой работы и возможность весь день находиться в бараке. Гита попросит, чтобы госпожа Гольдштейн каждый вечер выносила туалетные ведра — эту работу выполняют разные женщины, зачастую в наказание за плохие отзывы о надсмотрщице. Цена капо — кольцо с бриллиантом. До нее дошли слухи о сокровищах Лале. Сделка заключена.
Несколько следующих недель Лале каждый день ходит в Освенцим. Пять крематориев работают на полную мощность, но тем не менее необходимо клеймить изрядное число узников. Он получает инструкции и расходные материалы в администрации Освенцима. У него нет времени и необходимости ходить в контору Биркенау, поэтому он лишен возможности видеть Гиту. Ему хочется передать ей весточку, что с ним все в порядке.
Сейчас Барецки в хорошем, даже в игривом настроении; у него есть секрет, и он хочет, чтобы Лале угадал, что это такое. Лале включается в детскую игру Барецки: