Тау
Шрифт:
Тот сотворил для своего старшего брата ладью и сам сел в ней кормчим, и стал Ар осматривать творения братьев своих, с высоты тверди небесной освещая сушу сиянием своим.
Мунх же молвил так:
— Не люба мне суша и твердь небесная, и ветры земные и сияние творца нашего. Для кого сие Что-то?
И схватил Мунх горсть земли и плюнул в нее и вылепил зверей и птиц, обжог их в сиянии Ара.
— Нет в них ничего живого, ибо можешь ты, Великий ремесленник сотворить форму, но товрить суть дано только мне, — молвил Ар, умиленный творениями Мунха.
Увидел Ар, как прекрасна в свете его Земля и, как счастливы твари на этой земле и умилился, и заплакал. И долго он рыдал, пока не наполнились до краев реки, и там, где разлились великие реки, леса стали гуще и прекраснее. Там же появились странные двуногие твари: кожа их была сероватой, глаза круглыми и желтыми, ходили они дикие и озирались вокруг. Увидел это Ар и восхитился:
— Мунх, твое ли это творение? — спросил Ар.
— Никак нет, — ответил Мунх, в тот момент он сотворял первых людей.
Тоту очень понравились новые твари и он поделился с ними своей мудростью и научил творить стекло, и сами они нарекли себя Силлиерихами (творящие стекло). Мунх же обжег в сиянии Ара людей, и вдохнул Ар в них жизнь, так как были они прекрасны и трудолюбивы. Тот поделился с людьми мыслями, а Мунх стал обучать их ремеслам.
Бег, истомленный страстью по Туне. предложил ей сать его женою и Туна согласилась. И любили они друг друга, и понесла от Бега Туна детей Звезд, что сияли прекрасно в бесчисленном своем множестве, но не любил своих детей Бег и повелел Туне убить их. Рассердилась на него богиня и отправила своих детей пдальше от отца: на свод небесный. А сама ушла от Бега навсегда.
И долго рыдал Ар на разбитым сердцем Бега и судьбой его детей, но не смог залечить разбитого сердца собственного брата. Тогда велел Ар, чтобы звезды сияли на небе, когда сам Ар отдыхает от путешествия на ладье, и стало так.
Осерчал, обезумел от злости Бег и породил силою мысли на свет странных тварей. Были они не похожи ни на людей, ни на силлиерихов, но были они воинственны и злобны, и прозваны были содрогнувшимся о их вида, Аром — ардогами (детьми разбитого сердца). Тот дал им мысли и смирил их сердце, чтобы не перебили они друг друга, Мунх стал обучать и их азам ремесла. Но оказалось, что как и их создатель, ардоги могут повелевать землей, и ремесла не сильно нужны им.
Туна долго страдала после разрыва с Бегом, и Уш утешал ее, как мог. А потом принесла Туна двух богов Сирисо и Адиси, детей своих и Уша. Ар умилился и сказал:
— Вам, Сирисо и Адиси, помогать нам теперь: идите к людям и учите их, правьте ими.
Позже Туна принесла еще одного бога — Хетса, младшего брата Сирисо. И возрадовался Ар такому стечению обстоятельств, и сказал:
— Пора бы отдохнуть нам, пусть дети ваши теперь правят этой землей.
— Эту землю зовут Тау (пылинка), — сказал Бег.
— Откуда знаешь это ты? — изумился Ар.
— Сотворил
— Пусть будет так, — сказал Ар.
Изошел Ар из Тау и увел за собой своих сестру и братьев, оставив Сирисо и Адиси, и Хтеса одних повелевать Тау.
Глава 7. Когда творцу не спится
Ненавижу свою работу. Когда работаешь редактором, совмещая при этом должность с корректором, ночи твои ужасны и полны третьесортных стихов с кучей опечаток и полным отсутствием запятых, при наличии ужасающего колличества причастных и дееприччастных оборотов. Каждый вечер для меня это кошмарище страшное: я не могу заснуть. Обладая недюжинной работоспособностью, вкупе с хорошей слуховой памятью, все время перед сном, я вынуждена в сотый раз "переслушивать" заевшую в голове песню, и продолжать редактировать какой-нибудь очередной слюнявый женский роман.
Чтобы отвлечься от обыкновенной моей ночной хандры, я стала вспоминать. Вспоминала я много, но своих воспоминаний я не люблю, прошлое мое ничего не таит, ничего… хорошего.
Люблю я вспоминать, как рождаются мои книги.
Разве не чудо, когда ты стоишь в очереди в поликлинику утром, все злые, страшные, не выспавшиеся., а на улице лето, но туман окутывает тебя. Слушаешь разговор двух старух и понимаешь, что среди этого тумана ты, пожалуй, самый живой человек, ибо мыслишь, и туман тоже живой: он ластится к тебе, а ты гладишь его руками и мыслями, и в голову приходит образ города, окутанного туманом, и ты, и твои друзья в этом городе.
Очень душно и неприятно жить в нем, и рождается второй город: яркий, полный зелени и цветов, где воздух чист, а утренние туманы не такие густые и мокрые. Всем существом начинаешь стремиться туда. Уже потом повествование само ведет тебя и подсказывает, что нужно делать, как и что писать.
В ходе повествования рождается третий город, полный страхов и ужасов. И ты чувствуешь своих героев, чувствуешь, что ничем хорошим это закончится не может, да и не закончится это никогда: то, что ТАК началось, не может кончиться.
Когда приходишь к концу, который сам себя пишет, даришь все-таки надежду для себя, потому что любишь, потому-что хочется, чтобы все было хорошо.
Совсем не так было в другом случае. Там была бумага и ручка, были неясные образы, которые шевеились и что-то шептали. Был жонглер в цирке, обычная писательская влюбленность, без которой не возможно.
Сначала даже обидно: сплошные принцы и принцессы (детские сказки, ей богу!), а потом снова потекло легко и свободно, но книга сама себя не писала, я контролировала все, что происходило. И снова ничем хорошим не кончилось, но есть надежда: еще не конец, будет продолжение, оно не будет написано, но будет точно.