Тебя одну
Шрифт:
— Мне надо идти, — выдавливаю я.
И, не дожидаясь ответа, ухожу.
С каждым шагом боль становится сильнее, но я бреду. Потому что если я останусь еще хоть на мгновение, эта мука поглотит целиком.
5
Сегодня это мой выбор. Моя месть.
Теперь я вижу ее везде. В толпе под неоновыми огнями клуба, в тенях своей комнаты, в чертах случайных прохожих, в витринах магазинов, в отражении окна троллейбуса… Потому что она в моей памяти. Белла —
— Ты изменилась, — бросает мне в одну из смен Рената, когда я не позволяю ей взять костюм из заказанной лично для меня партии.
Не то чтобы я дорожу, как выразилась Мадам, «высшим, мать его, качеством»… Из-за обиды больше ничем с ней делиться не хочу.
— Ты тоже, — отсекаю сухо, прежде чем возвратить костюм на вешалку.
На этом, что неудивительно, обмен колкостями не заканчивается.
— Я помогла тебе устроиться на эту работу! — предъявляет Реня в гневе.
Фрида с Авророй, поймав этот выкрик, тут же сворачивают свой разговор и начинают украдкой переглядываться. Во взглядах мелькает нескрываемое любопытство — шоу начинается.
— А я тебе всю жизнь помогала, — напоминаю исключительно ровным тоном, хоть на деле ничего общего со спокойствием не испытываю.
— Ты-то? — смеет поднять на смех все, что было.
Я бы молчала, но этот ее выпад возмущает до крайностей.
— А что тебя так веселит, Ривкерман? Может, ты забыла, как я делала домашку за двоих? Как писала за тебя контрольные и лабораторные? Как придумывала танец, чтобы ты могла выступить на школьном концерте? Как таскалась с тобой на Привоз, потому что ты одна боялась впаривать народу сомнительных песелей? Или как я по твоим просьбам уговаривала бабушку делать для тебя расклады? Я поддерживала тебя всегда и во всем, даже когда твои выходки казались мне странными!
Честно? Саму от себя коробит.
Помощь — на то она и помощь, что делается безвозмездно и от души. Если ты ждешь что-то взамен или в острый момент ставишь в упрек — грош цена твоим усилиям.
Но иногда эмоции одолевают нас, как стая демонов, и мы уже не можем закрыть свой поганый рот.
Реня тоже не останавливается.
— Да? А к кому ты бежала, когда тебя в школе тюкали?! — безжалостно тычет в старую рану.
Тут стоит отметить: я не подозревала о ее существовании. Всегда убеждала себя, что никакой буллинг меня не задевает.
Гребаный Фильфиневич!
Это из-за него я стала такой уязвимой. Вылезло даже то, что когда-то успешно преодолевалось.
— А ты к кому, когда твоя пьяная мать приводила очередного хахаля?! — толкаю я, прежде чем соображаю продышать свою боль.
И, Боже мой, сразу же жалею!
Но извиниться мне Рената не дает.
— Ты, блин, как всегда, играешь в святую?! Такая вся правильная! Непогрешимая! А на деле — жалкая! Ты всегда была жалкой, Лия! Зависимой от того, чтобы быть нужной! Ты думала, это великодушие? Да ты просто боялась быть никем! — выпаливает с безудержным ожесточением. — А сейчас что? Большой звездой себя почувствовала?
Остервенелый поток этих слов проламывает мою защиту, словно грязная вода дамбу, заполняет нутро и топит душу в тягучей боли.
— Ах вот как?! — кричу, загоняя подругу в угол.
— Так, девочки, хватит, — встревает Фрида. — Сейчас Мадам придет и всыпет всем.
Но я не в том состоянии, чтобы к кому-то прислушаться.
— Почему же ты, Реня, все это время цеплялась за меня, если я такая ужасная? Почему без меня ни шагу не могла сделать?
— Потому что ты… — подруга осекается. Ее глаза блестят от подступивших слез, но она сдерживается, пытаясь сохранить достоинство. — Потому что ты была всем, что у меня есть, — выталкивает она тихо, но все еще сердито. — До того, как ты нас всех бросила!
С силой пихнув ладонью ближайшую стойку, уходит в сторону и выбегает из гримерки.
Я застываю, словно меня гвоздями прибили. Смотрю Ренате вслед и без конца прокручиваю сказанное.
«До того, как ты нас всех бросила…»
Острие этой фразы снова и снова врезается в сердце, вспарывая его, как скальпель, и усугубляет и без того невыносимое чувство вины.
«Я сама во всем виновата», — вот где истина.
Эта истина выедает плоть, увеличивая площадь того мрака, что давно обосновался во мне.
Как собрать себя в кучу после этого?
Злюсь, но отправляюсь на поиски Ривкерман.
Долго блуждать не приходится. Как заядлую курильщицу, нахожу ее в отведенном для этой пагубной привычки месте. Она сидит с сигаретой, уткнувшись в телефон. Из динамика звучит какая-то задорная туфта. Стараясь не плакать, Реня горько, вперемешку со всхлипами, смеется.
Вскидывает голову, когда я хлопаю дверью. И застывает.
В этот момент я понимаю, что «туфта» из ее мобильного — моя глупая болтовня.
Внутри все скручивает, словно внутренности сжимает невидимый кулак. Дыхание перехватывает, а мышцы лица подрагивают от усилий сдержать подступающие слезы. Прислонившись к холодной стене, пытаюсь подавить тяжелые эмоции и выдохнуть что-то адекватное.
— Чтобы сказать человеку, что он неправ, необязательно его унижать, — без долгих вступлений критикую ее действия. А следом и свои: — Чтобы выразить свою обиду, нельзя задевать чужие чувства, — сглатывая, замолкаю. Беру паузу, прежде чем тихо, но твердо завершить: — Мы обе неправы, согласна?
Сканируя лицо Рени, жду ее реакции.
Несколько долгих секунд — ни слова. Только шмыганье носом и треск догоревшей до фильтра сигареты. Тушит подруга окурок с такой силой, что по дну металлической пепельницы разносится скрежет.
— Это ты типа извинилась? — выдает, наконец.
Смотрит на меня пристально, будто желая проникнуть мне в голову. Да и голос все еще напряжен — слышатся в нем и гнев, и боль.
— Да, — отвечаю вроде как спокойно, но на самом деле от волнения даже в висках стучит.