Тебя одну

Тодорова Елена

— Может, расскажешь о месяцах своего, как ты сама выразилась, скитания? — тихо интересуется Реня уже после трапезы, когда темы для разговоров иссякают. Голос мягкий, но слышится в нем настойчивое любопытство. — Ты бросила престижный ВУЗ, друзей, бабушку… — припоминает, задумчиво поглаживая ножку бокала. — Никто из нас не мог выйти с тобой на связь. Знаешь, как это было страшно? Тем более после того, как тебя чуть не убили.

Я медленно откладываю вилку, ощущая, как испаряется легкость вечера и возвращается вся тяжесть бытия. Отблески лампочек на бокале с вином вдруг начинают раздражать, но глаза попросту неуда деть.

Напрягаюсь всем телом, но молчу.

А

Ривкерман продолжает:

— Я сейчас не упрекаю. Не пытаюсь вызвать у тебя вину. Просто хочу понять… Что случилось? Все из-за Фильфиневича? Неужели у тебя к нему настолько глубокие чувства? — спрашивает с веским недоверием. И так как я не отвечаю, слабо усмехаясь, воскрешает недавнее прошлое: — Я помню, как в самом начале вашего знакомства ты смеялась и говорила, что он исключительный придурок. Что таких даже не найти больше. Ты называла его королем! Королем придурков!

Эти слова цепляют меня за живое.

— Ну да, и что? Придурок и есть! — разрываю воздух выкриком, которого сама от себя не ожидала. — Но это не отменяет сводящего с ума притяжения! Ты понимаешь, о чем я? Ты понимаешь?! — выпаливаю, подключая к власти голоса еще и энергию рук, сотрясающих пространство в поисках истины. — Ты понимаешь?.. — в третий раз уже на выдохе, будто на краю истощения. Со всхлипом проваливаюсь в эти проклятые чувства. — Даже сейчас, когда у него ребенок на подходе… Я отчаянно борюсь с этим притяжением! Так отчая-я-яно… — разбиваясь в эмоциях, начинаю заикаться. — Уехала из-за него… Все бросила! Думала, расстояние поможет. Ну знаешь… С глаз долой, из сердца вон. Но это чувство… Эта адская сила… Никуда не уходит! Она сжигает меня. Сжигает дотла! — саму себя этим признанием оглушаю. — Я ездила по стране… Из города в город… Перебиваясь случайными заработками… Гуляя, изучая людей… — тараторю сбивчиво, перманентно задыхаясь. — Искала место, где смогу приткнуться, успокоиться и найти себя… Но такого нет… Ты понимаешь, Реня? Во всей стране такого нет! — тоном показываю, как саму шокировало это открытие. — Меня тянуло в Одессу, словно я к ней пуповиной привязана… — голос превращается в стремительный шелест. Глаза навыкате. — Да что там пуповина… Цепями! Но я держалась. Знаешь, Реня… Я держалась! — настаиваю яростно. — Если бы не Ясмин, сдохла бы где-то там, но не вернулась! Вот и вся правда… — закончив, сосредотачиваю расфокусированное внимание на потрескивающем фитиле свечки.

— У меня нет слов… — кое-как выдавливает Ривкерман. — Я не понимаю, за что его лю…

— Давай спать, — тарабаню я, резко выскакивая из-за стола.

И сразу несусь в спальню.

— А как же уборка? — кричит мне вслед Реня.

— Утром уберем. Ты только свечи погаси.

Пока она там возится, стелю свежее постельное белье и переодеваюсь в пижаму.

— Не думай, что я тут сама убираюсь, — доносится ворчливое из кухни. — Не на ту напала… Просто не хочу, чтобы продукты испортились. Мыть посуду я не буду!

— И не надо, — улыбаюсь себе под нос я.

Ложусь, когда в коридоре, наконец, раздаются шаги.

Рената появляется в спальне с двумя бокалами.

— Оставлять недопитое нельзя, — отвечает на мой вопросительный взгляд.

Я вздыхаю и откидываю одеяло, помогая ей благополучно забраться в постель. Следующие пару минут мы молча пялимся в потолок и потягиваем остатки просекко.

— Вот казалось бы… — сетую я. — В квартире холод собачий, а вино нагрелось.

— Хоть кому-то тепло.

— Не кому-то, а чему-то! — душню я. — И вообще… Вину не может быть тепло!

— Не занудствуй, — брякает

Реня, убирая пустой бокал на тумбочку и принимаясь раздеваться. — Дашь мне что-то?

Я отставляю свою тару и швыряю в нее ранее приготовленной махровой пижамой.

— Лови, — толкаю постфактум.

Подруга фыркает.

— Хочешь, чтобы я упарилась?

— Пар костей не ломит, — философствую я. — Впрочем, здесь и он тебе не грозит.

— Эх… Ладно.

Как только Ривкерман одевается и падает на подушку, я выключаю свет.

— И все же я скажу, Лия, — говорит, когда ко мне уже подкрадывается сон. — Я горжусь тобой. Ты смелая и очень сильная. Сильнее, чем ты сама думаешь.

Эти слова заставляют мою грудь сначала сжаться, а затем расправиться, будто сердце качает воздух вместо крови. Закусывая губу, я медленно вдыхаю, стараясь удержать накатившие эмоции.

— Реня… — пытаюсь что-то сказать, но голос предательски дрожит.

— Спи, — перебивает меня Реня, поворачиваясь на другой бок. — Завтра опять делать этот мир лучше, — напоминает, зевая. — Кроме того, нам предстоит разработка сразу двух планов: а) как избавиться от Петра Алексеевича? и б) где найти агента?

Я улыбаюсь в темноту, чувствуя, как по щекам скатываются слезы.

— Спокойной ночи, — шепчу, зарываясь поглубже в подушку.

— Споки…

Однако ко мне сон, будто забыв напрочь дорогу, долго не приходит. И дело не в нарисовавшейся проблеме с начальством. После вина мне на него вообще плевать. Проблема в проникающем в мое затуманенное сознание Фильфиневиче. Я вспоминаю его взгляд — холодный и острый, как та шашка, которой он когда-то разносил не только врагов, но и меня — мою волю, мой разум, мою душу.

Почему он? Почему всегда он? Почему даже спустя столько времени он продолжает владеть мной?

Сегодня я умирала и возрождалась на сцене, проживая безумнейшие трансформации, буквально разрывая себя на куски. У Димы на глазах. А он вызвал меня на приват и в очередной раз растоптал.

— Ты всегда видишь только себя, чувствуешь исключительно себя и до чертовой бесконечности себя же жалеешь, — захлестал с ледяной жестокостью, как только я вошла. — Со своим ярым поиском любви принимаешь чужое внимание, жадно жрешь его, но никогда не насыщаешься. Ты и на сцене только поэтому. Внутри тебя бездонная дыра, Лия. И никто ее не может заполнить — ни дети, ни мужики, ни даже толпа мужиков, — чеканил каждое слово, с кровью впечатывая их мне в грудь. — Если говорить о жизни, которую ты сейчас показала, — продолжил с таким лютым безразличием, от которого в венах застыла кровь. — Ты помнишь, как я тебя увел из семьи, заставив бросить ребенка. Но ты ни хрена не помнишь, как выжрала из меня все, что только могла, и сбежала, оставив перед самым боем с разъебанной в хлам душой.

Я утыкаюсь в подушку, кусаю ее, но слезы… Те, которые удалось сдержать при нем, больше не знают границ. Прорываются обильными потоками, мигом делая мокрой постель.

Он прав?

Часть меня хочет отрицать, отбиваться, доказывать обратное. Но другая… Другая знает, что Дима всегда видел самую суть.

Но это не отменяет…

Не отменяет чего?

Моей боли? Моей любви? Или того, что я до сих пор его ненавижу?

Переворачиваюсь на спину и утыкаюсь взглядом в потолок. Перед глазами стоит его лицо — такое, каким я видела его со сцены. Сначала он смотрел на меня жадно, будто впитывал каждую деталь, каждое мое движение. А потом… Потом этот лед. Жуткий мертвый взгляд, будто я перестала быть для него кем-то важным. Нет, хуже — будто я стала ничем.