Тебя одну
Шрифт:
Почти стону от досады, прикрывая рукой глаза.
— Я не могу это сказать!
— Почему??? — упорствует Рина.
— Я обещала… Никому и никогда… — вспоминаю, показываясь, чтобы взглянуть на Диму.
Он, безусловно, сразу же просекает, о каком уговоре речь.
Вспыхиваем.
— Да ладно… — фыркает безмятежно. — Бомби, Богиня!
— Что-о? Ты уверен?
— Более чем.
Обмен этими фразами, естественно, лишь подогревает интерес ребят.
— Ну же!!! — требуют в несколько голосов.
Я
— Во время орального секса.
— Ах ты, кунименище! — горланит Шатохин, прежде чем я успеваю открыть глаза.
— Куниралиссимус! — подчеркнуто важно поправляет его Прокурор.
— Пошло титулование! — ржет Бойка. — Генерал лизательной артиллерии!
— Верховный язычник!
— Куниатор всея Руси!
— Дон Кунингон!
— Губоходец!
— Магистр влагалищных наук!
Я уже не соображаю, кто и что выкрикивает. Хохот такой стоит, что попросту глохну. А Диме хоть бы что! Смеется вместе со всеми, подумать только!
На этом интимные вопросы не заканчиваются. Когда Рина спрашивает, какой дурацкий загон Фильфиневича сблизил нас, я уже вполне смело отвечаю:
— Он всегда стремался «этих дней». Но как-то не выдержал и задвинул: «Давай поиграем в раскраски». Я грю: В смысле?». Он так серьезно: «У тебя краски. У меня кисть. Антистресс!»
Смех звучит, как фейерверки, в несколько раскатов.
— Это гениально! — резюмирует Рина.
— Художник, бля, — гремит ее муж.
Бойка респектует:
— Фильфиневич, старик, уважуха! Настоящий самурай крови не боится!
— Точно! Самурай же! — бьет себя по лбу Чарушин. — Тогда его новое прозвище — Кунидзакура!
— Звонили из ада, — обращается Дима к Шатохиным, легко разделяя всеобщее веселье. — Просили ваши телефоны. Хотят для чертей корпоратив провести.
Я от смеха аж хрюкаю. И падаю Фильфиневичу на грудь. Он тут же обнимает и, прижимаясь губами к моему уху, шепчет:
— Ночь только началась, Фиалка… А завтра ты и вовсе полностью моей будешь.
Приподнимая голову, заглядываю в его глаза. Они теплые, ведь там горит нечто более древнее, чем есть у всех в настоящем.
— А сейчас что, не полностью?
— Завтра поймешь, — обещает хрипло.
А я уже понимаю. Чувствую. На уровне костного мозга. Самой сути себя. Впереди — самое лучшее.
[1] Строка из песни группы «Бутырка».
48
Я принадлежу возлюбленному моему,
а возлюбленный мой принадлежит мне.
Смычок скользит по струнам скрипки. Один, второй, третий… И подключаются другие инструменты. Оркестр оживает, рождая не просто мелодию, а чистую магию звуков. Играющая перед церемонией бракосочетания
Я стою в самом начале прохода. Давая душе возможность пробудиться, затрепетать и открыться, сдерживаю внешнее проявление эмоций. Дрожь по горлу, влага в глазах, закушенный уголок губ — все, что я могу себе позволить.
На меня направлены четыре камеры. Да и живых взглядов в торжественном зале усадьбы Фильфиневичей — не сосчитать. Они смотрят, следят, вшивают этот миг в историю.
Но давит не это.
А то, что я чувствую в этом помещении.
Без какой-либо спешки скольжу взглядом по стенам, поднимающимся вверх на все этажи особняка. Они не просто высокие. Они грандиозные и величественные. Несущие в себе всю тяжесть столетий и возносящие ее в небеса.
Здесь связывали судьбы клятвами, благословляли младенцев и провожали души в последний путь. Жизнь зарождалась, менялась, обрывалась… И все это до сих поротзывается в стенах.
Сотнями голосов.
В отполированном мраморе. В изящной лепнине. В рассказывающем историю родамозаичном панно. В бережно вычерченной тонкой резьбе. В сложных переплетениях старинных орнаментов на куполе. В блеске изумительных витражей. В таинственном сиянии фамильных гербов. В лампадах, люстрах и пляшущем пламени свежих свечей.
Они не исчезли. Никогда не исчезнут.
И мы с Димой остались, вопреки трагедии тысяча девятьсот тридцать седьмого. Залили подземелье — пенобетон в каждое помещенье, от стенки до стенки, без единого миллиметра пустоты. Но не отреклись от традиций, от усадьбы, от всего, что казалось когда-то безвозвратно потерянным. Не позволили прошлому разрушить наш дом, потому что мы часть него.
Все эти годы, сейчас и во веки веков.
Продолжаем.
Я иду. Первый шаг по ковровой дорожке. К новому началу. К нему. В вечность, что теперь принадлежит нам двоим.
Мой наряд — тоже эпоха.
Постаралась заложить по чуть-чуть из каждой жизни. Руны на поясе — от викингов, тонкие восточные узоры — по подолу, казачьи и казахские — по рукавам, а татарские — на лифе. Все это ненавязчиво, перламутровыми нитями. Больше для себя, чем для ценителей.
Но основной упор — культура вымершего королевства.
Серебряный венец, строгий силуэт верха, длинные рукава, тяжелый каскад шелковой юбки, тянущийся метрами шлейф и уходящая столь же далеко за спину, выполненная из тончайшего тюля, вуаль, усеянная мерцающими звездами Давида.
Я ощущаю вес этого наряда, как вес истории, которая ведет и благословляет, чтобы стать Фильфиневич уже навсегда.
Второй шаг — такой же знаковый.
Третий, и я уже не притормаживаю. Минуя знакомые и незнакомые лица, смотрю лишь вперед.
На Диму.