Телеграмма

Болотовский Михаил

– Полседьмого, - вмешалась жена.
– Вы писать-то будете?

Степанида насупилась.

– Будем!
– решительно сказала она.
– Давай, Балаховский, пиши про шелест волн.

– Цыц, Самохина, - огрызнулся я.
– Ты посиди тихо. Сам напишу.

Степанида, конечно, не сидела тихо. Она включила телевизор.

Вообще-то в писательских Домах телевизоров не держали. Считалось, что они отвлекают мастеров художественного слова от творческого процесса. Правда, ходили слухи, что в номерах у секретарей Союза стоят

многопудовые "Рубины". Тут я ничего не могу сказать. Однажды меня затащили в такой номер, хозяин которого отмечал присуждение очередной Государственной премии. Осетрина, икра и коньяк были. Телевизора я не нашел. Но вполне возможно, что перед приходом гостей лауреат успел спрятать его в шкаф, чтобы не будить в коллегах по перу нездоровые чувства. А я возил с собой переносной телевизор, занимавший даже меньше места, чем пишущая машинка.

– Лабвакар!
– завопил телевизор.
– Ригасвагонрупницас коммунисти ун виси страдниеки...

Степаниду это смутило.

– А по-русски он у тебя не умеет говорить?
– спросила она.

– Не умеет. Я его еще не настроил. Скажи и на этом спасибо.

– Спасибо, - ехидно откликнулась Степанида, но телевизор выключать не стала.

Я рассердился.

– Что за прелесть! Клуб полиглотов. Одна читает "Диену", другая смотрит новости на латышском... Выруби телевизор, Самохина.

– Ну вот еще. Дай новости послушать.

– Блин! Я же писать не могу!

– Не пиши. Подумаешь... Сам вызвался.

– Кто, я вызвался? Последний раз говорю: выключи телевизор!

– Ты пойми, - горячо заговорила Степанида.
– Если бы он по-русски говорил, ты бы вообще писать не смог.

– Я и так не могу. Страдниеки... Кошмар какой-то.

– Ладно, Балаховский, - вздохнула Степанида.
– Предлагаю компромисс: ты сейчас не пишешь эту телеграмму, а на ночь вы с Иркой приходите ко мне, мы пьем "Сибирскую", жрем пельмени, и пишем.

Сил сопротивляться уже не было.

– Пельмени-то хоть не магазинные?

– О!
– воскликнула Самохина.
– Обижаешь. Пельмени домашние.

7

У входа в главный корпус мы встретили Рената Галимова и князя Гурко. Где они нашли друг друга - неизвестно. Теперь, обремененные выпитым, они ковыляли по направлению к столовой.

– Все-таки надо что-нибудь съесть, - объяснил мне Гурко.

Выглядел он удручающе: мешки под глазами, лицо серое. Замшевая курточка была покрыта хлебными крошками, на воротнике висел обрывок фольги. Видимо, они закусывали плавленым сыром.

Ренат выглядел много бодрее.

– Это мой спаситель!
– радостно кричал он и тыкал в меня пальцем. Степанида, поцелуй его! Ну, поцелуй!

– Ренатик, золото, не гони волну, - сказала Самохина.
– Я лучше тебя поцелую.

И поцеловала.

– Говорят, вам в Уфе памятник стоит, - ревниво заметил я.

– Не памятник, а бюст, - ответил Галимов, стараясь придать голосу равнодушный

оттенок.
– На Аллее трудовой славы. Работы Баймухамеда Адырова. Вы любите работы Адырова?

– Да, это зрелый мастер, - выдавил я.

Никакого Адырова я, конечно, знать не знал.

– А почему вы спирт не пришли кушать?
– продолжал Галимов.

– Спасибо, успеется еще.

– Это как сказать...
– заметил живой классик и, обнимая падающего Гурко, направился с ним вместе в столовую.

Мы двинулись им вослед.

– Неужели все выдули, а?
– задумалась Степанида.
– Быть не может. Если в пять часов было шесть литров, то к семи часам...
– Она пошевелила губами, что-то подсчитывая.
– Ну, литр, от силы полтора. И то много.

На ступеньках, ведущих к столовой, Гурко все-таки упал.

– Восстань, пророк!
– громогласно сказал ему Ренат.

– Я оступился, - пробормотал князь, вставая.
– Конь о четырех ногах, сука, и тот...

Ростбиф был отменно прожарен, а картошка не переварена. Ужин удался на славу. Сидевший напротив меня Гурко трезвел на глазах.

– А Кондакова опять нет, - сказал он.
– И на обеде не было.

– Это вас на обеде не было, - возразил из-за колонны невидимый Провский.
– А Алексей уехал в Домский собор, на органный концерт, я сам его до автобуса провожал. Вернется только к ночи.

Степанида вздрогнула.

– Да, меня не было на обеде, - запальчиво сказал Гурко, обращаясь к колонне.
– Но это не повод для сомнительных выводов. Я пишу сценарий многосерийного фильма.

– Бог в помощь, - саркастически отозвалась колонна.

После ужина мы отправились на пляж. Купаться в Рижском заливе в начале мая могут только моржи, и все расселись на песке. Ближе всех ко мне сидел Гурко.

– Провский - гад, - проникновенно сказал он.
– "Бог в помощь!" Рожа пархатая...

Не надо было ему этого говорить. Разозлил он меня.

– Вот тут ходят безответственные слухи, - начал я, задрав голову и считая в небе голодных чаек, - что твоя настоящая фамилия вовсе не Гурко.

– Не Гурко? А как?

– Гурфинкель.

– Гурфинкель?

– Не просто Гурфинкель, а Сруль Израилевич.

– Да, я Гурфинкель, - внезапно согласился Гурко.
– Но не Сруль Израилевич, а Александр Исаакович.

– Вот дать бы тебе по ебальнику, Александр Исаакович!

– Это выйдет чистый антисемитизм, - возразил князь.

Из-под деревянного гриба донеслись варварские звуки: Ренат Галимов читал моей жене и Степаниде стихи на башкирском языке.

– Водку он хлещет, как слон, - пожаловался Гурко.
– Не могу угнаться. И жрет при этом много. Купил пять плавленых сырков, и сам все слопал. Мне полсырка оставил. Я ему говорю: есть деньги, давай сгоняю в буфет за колбасой. Сиди, отвечает, ты мой гость, я угощаю. И сует мне эти полсырка, мусульманин.