Телохранитель
Шрифт:
— Это не по моей части…
И снова метнула затравленный взгляд на одну из закрытых дверей…
— Нет, нет, — рассмеялась Коноплева. — Вы меня неправильно поняли. Видите этот зуб? Его надо… — Коноплева на мгновение задумалась и решительно закончила — вырвать!
Помертвевшая было Мария Лазоревна, ожила.
— Этот? Передний? Но зачем же?
— Видите ли, — с жаром импровизировала Коноплева. — Выдам вам тайну. У меня есть жених, мы помолвлены, но… он… ему не нравиться мой зуб! И ставит условие… словом, он готов выполнить свои обязательства лишь в том случае, если я расстанусь с этим зубом…
«Какую же ахинею я несу» — подумала Лида. Но Мария Лазоревна,
— Какой негодяй! Какой мерзавец! Минуту смотреть возлюбленной в зубы — он, случайно, не цыган?
— Насколько мне известно, чисто русский человек. Дедушка его из Турции…
— Вот, вот… Мой бог, чего не сделаешь во имя любви! — Мария Лазоревна была покорена. Пока она, возбужденная, кипятила инструменты, Коноплева в детстве удалявшая зуб, поняла, что нужно торопиться: потом не поговоришь…
— Вам вероятно, трудно в такой тесноте, Мария Лазоревна. Врачу необходимы условия…
— Ах, как вы правы. Но что поделаешь, такой страшный век. Совсем недавно квартира принадлежала мне, а теперь приходится ютиться в этом закутке. Раньше здесь жила прислуга… Ее пришлось рассчитать — ушла управлять государством. Вы же понимаете!
— Ой! — Коноплева жеманно дернула плечиком, сморщила точеный носик. — Значит, вас уплотнили? И, конечно, какие-нибудь пролетарии?
— Если бы, — врачиха перешла на трагический шепот. — Среди них попадаются вполне приличные люди. Мне чинит бормашину Николенька, токарь, слесарь, я знаю кто он там? И поверьте — не пьет…
Выхватив пинцетом из никелированной ванночки дымящиеся щипцы, Мария Лазоревна размахивала ими, остужая.
Коноплева пошла ва-банк.
— Так кто же у вас поселился?
— Если бы вы знали! Чекист! — Мария Лазоревна повращала негритянскими белками. — Самый главный!
Коноплева едва не подскочила в кресле, удачно изобразив удивление, и тотчас превратилась в провинциалку:
— А, слышала, как же. Рыжебородый такой, Барташкевич…
— Барташкевич?! Урицкий его фамилия. Урицкий, чтоб мне так жить!
Коноплева в изнеможении откинулась в кресле. Мария Лазаревна склонилась над ней:
— Теперь вы понимаете, какое я имею соседство?
Коноплева слабо кивнула, шприцы замаячили перед глазами, и ей стало страшно по-настоящему…
Итак, адрес Урицкого известен. Но это частица того, что нужно узнать, прежде чем произвести выстрел. И Коноплева кропотливо собирала сведения, крупицу за крупицей. Для этого ей пришлось снова превратиться в скромную барышню и подыскать жилье по соседству с председателем Петроградской ЧК. Удалось снять комнату в малонаселенной квартире в доме напротив. Комната выходила окнами на подъезд. Коноплева завесила окно, укрывшись за портьерой, часами наблюдала за подъездом, отмечая шифром в блокноте. Когда приезжает и уезжает машина. Не смыкая глаз. Пока не услышит знакомый рокот мотора, не блеснут за темным окном автомобильные фары. Через три недели полетела в Москву зашифрованная телеграмма. Получила ее кассирша Ярославского вокзала Калашникова, подружка Ивановой. В тот же день телеграмма очутилась у Семенова.
Но вышло не так, как задумала Коноплева. Неожиданно в Петроград приехал Семенов и увез ее в Москву. Покушение на Урицкого отложили, но слежку за ним решили продолжить — ее поручили Зейману. Коноплева предупредила: от Зеймана толку не будет. Семенов не огорчился: исполнители найдутся — была бы жертва. Опыт по этой части у партии эсеров велик. Но малость
Семенов считал, что террористическая работа требует от боевика чрезвычайной выдержки и самоотдачи. Ведь за несколько минут перед выстрелом боевик переживал целую жизнь, не похожую ни на какую другую. Душа боевика не должна быть замутнена обыденностью. Иначе он не сможет нести в народ правду очищения. Потеряет дистанцию загадочности своей личности. Утратит тайну волшебства террора. А тайна и волшебство должны пронизывать его во все времена. Только тогда революция станет подвижной, как ртуть: со страстью и порывом масс, и их эмоциями и желаниями, с их совестью и мечтой…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
«ФАННИ»
7 мая 1918 года в Москве начал работу Совет партии правых эсеров. С докладом выступал Евгений Михайлович Тимофеев. Филолог и журналист он умел увлечь аудиторию. В самом начале его речи в зал вошла скромно одетая женщина. Нерешительно осмотрелась. Отыскала свободное место и села. Стала слушать. Это была Фейна Хаимовна Каплан — Фанни Ефимовна, как она себя называла. Совсем недавно ей исполнилось 28 лет.
— Основными целями и задачами русской демократии, — говорил Тимофеев, — мы полагаем аннулирование Брестского мирного договора, возобновление войны против Германии. Для этого необходима ликвидация власти Совета Народных Комиссаров и возрождение в России подлинных органов народоуправления во главе с Учредительным собранием.
«Туманно», - подумал Семенов. Кто-то выкрикнул с места: «Просим уточнить!».
— А что собственно уточнять? — переспросил Тимофеев. — Я достаточно ясно выразился: необходимо решительно приступить к ликвидации так называемых Советов…
— Вы поняли Тимофеева? — спросил Семенов у рядом сидящего Сунгина.
— Чего тут не понять, — рассмеялся тот. — Тимофеев не хочет расставаться ни с кадетами, ни с Антантой. У кадетов — связи и кадры. У Антанты — деньги и оружие.
На трибуне Тимофеева сменил член ЦК ПСР Гендельман-Грабовский.
— Когда предыдущий оратор сказал, что мы отвергаем возможность какого бы то ни было объединения и даже косвенного сотрудничества с большевиками, из зала подали реплику — а как же быть с Советами?
Жизнь показала, что после Октябрьского переворота. После узурпации власти большевиками, Советы полностью утратили свой социалистический характер. Они переродились, едва успев появиться. Поэтому ближайшая цель — восстановление полноправного Учредительного собрания…
…О чем положено мечтать молоденькой девушке из бедного. Но добропорядочного еврейского семейства? О женихе, детишках здоровых, об уютном домике, где в пятницу вечером будут зажигать свечи, встречая Шаббат. А Фанни мечтала отправить на тот свет киевского генерал-губернатора. Тору пусть изучают ее многочисленные братья и сестры, коллеги-белошвейки пусть вышивают гладью, а она, убежденная анархистка, будет кроить историю по-своему. Даже бомбу раздобыли — она и еще парочка таких же бесшабашных авантюристов. Правда, с бомбой получилось нехорошо — она взорвалась прямо в номере гостиницы. Фанни была ранена в «правую руку, правую ягодицу и левую голень», как значилось в медицинском свидетельстве, оформленном перед отправкой Каплан по этапу.