Телохранитель
Шрифт:
— Какую?
— Какое-либо изделие из козьей шерсти коричневого цвета.
Рамсфорд вопросительно смотрел на фэбээровца, ожидая продолжения.
— В одном из присланных вам писем, на клеевом слое под клапаном, были обнаружены несколько тонких, почти невидимых глазу волокон. Экспертиза установила, что это козья шерсть, окрашенная в коричневый цвет красителем из коры грецкого ореха.
— И вы… — Рамсфорд чуть помедлил, — вы хотите сказать, что нашли у одного из работников посольства нечто, сделанное из такой шерсти?
— Да. У одной из сотрудниц была обнаружена шаль, волокна которой,
— И?..
— Сегодня с утра мы вызвали эту женщину сюда, под предлогом «уточнения некоторых деталей». Поначалу она все отрицала, но когда узнала о найденных в письме волокнах и о том, что мы намерены просить ордер на обыск ее квартиры, то… — Коул запнулся. — Думаю, нам не придется долго доказывать в суде, что автор писем — именно она. Вот, — раскрыл стоявший на столе ноутбук, набрал какие-то цифры и повернул экраном к Рамсфорду, — это отрывок из видеозаписи ее допроса.
Оцепенев, не веря собственным глазам, посол уставился на появившееся на экране лицо женщины.
— Он любит меня, понимаете, любит! Он ни разу мне об этом не сказал, но я же вижу! — с надрывом повторяла Лорна Купер; волосы были нелепо растрепаны, широко распахнутые глаза сияли фанатичным блеском. — Это все из-за его дочери… я готова была стать ей второй матерью, но она с первого взгляда меня возненавидела и дерзила мне при каждом удобном случае. А Джефф… он из-за нее даже боялся на меня лишний раз взглянуть. Но я же вижу, что он меня любит, любит и мучается. А эта… мелкая эгоистка хочет, чтобы он безраздельно принадлежал ей!
В голосе ее послышалось рыдание, она трагически заломила руки перед грудью — и вдруг резким нервным жестом вцепилась скрюченными пальцами в собственные волосы, вздыбив их и еще больше растрепав.
— Миссис Купер, успокойтесь, пожалуйста. Вот, выпейте воды, — сказал незнакомый женский голос. Чья-то рука появилась в кадре и поставила на стол стакан с водой.
— Да, спасибо. — Лорна взяла стакан, сделала пару глотков. — Так о чем я?..
— Вы начали рассказывать о том, с какой целью вы посылали мистеру Рамсфорду письма с требованием выкупа за его дочь, — напомнила невидимая в кадре женщина.
— Да, да, — кивнула миссис Купер. — Если бы не она, мы могли бы быть счастливы — понимаете? А так Джефф разрывался между нами и мучался, не решался поставить эту дерзкую девчонку на место, лишь порой смотрел на меня так, будто умолял: «Ну сделай же что-нибудь!» И я подумала: если ей будет грозить опасность, у него будет повод отправить ее в Штаты, а там она уже не сможет нам помешать! Вы ведь понимаете меня, правда?
— То есть вы хотите сказать, что, отправляя письма с угрозами и требованием выкупа, вы не имели на самом деле намерения похитить мисс Рамсфорд?
— Да нет же, конечно, нет! Никто не собирался ее похищать, у меня даже в мыслях этого не было! Я только хотела, чтобы Джефф отправил ее в Штаты,
— Я думаю, достаточно, — Коул протянул руку и нажал на кнопку — подвизгивающий истеричными нотками голос смолк на полуслове.
Рамсфорд еще несколько секунд по инерции смотрел на погасший экран, пока слова фэбээровца не заставили его поднять глаза:
— Допрос длился два с лишним часа, и мисс Купер повторяла фактически одно и то же: у нее не было намерения похитить вашу дочь, она хотела лишь дать вам повод отправить ее в Штаты; вы ее безумно любите, но из-за дочери не решаетесь, так сказать, выразить ей свои чувства.
— Да не было никаких чувств! — возмутился Рамсфорд. — Я всего лишь был с ней любезен, не более того!
— Закончилось все это истерикой — криком, безостановочными рыданиями, попыткой расцарапать самой себе ногтями лицо, — продолжал Коул. — Пришлось вколоть ей успокоительное. Сейчас она находится в частной клинике, владелец которой умеет держать язык за зубами. Нам пришлось действовать в обстановке строжайшей секретности, итальянская полиция ничего не знает.
— Желательно, чтобы так оно и оставалось.
— Да, я понимаю, — кивнул Коул; добавил задумчиво: — Думаю, что о предъявлении ей уголовного обвинения речи не идет, тут случай скорее медицинский.
— Вот и все, — закончил Рамсфорд свой рассказ. — Через несколько дней ее отправили в Штаты; сейчас она в Нью-Джерси, в санатории для нервнобольных. Обвинение ей предъявлять не будут — госдеп предпочел всю эту историю замолчать и замять, тем более что выяснилось, что в административном бюро кто-то допустил промашку: недостаточно хорошо ее проверил. Оказывается, в свое время она уже лечилась в психиатрической клинике, но умолчала об этом. Теперь ее адвокат намерен подать иск против госдепартамента — требует компенсацию, утверждает, будто я ее спровоцировал, держал в постоянном нервном напряжении и этим вызвал рецидив болезни. — Вздохнул: — Ну а я… я в тот же день, не дожидаясь, пока меня об этом попросят, написал заявление об отставке.
— Но вы-то тут при чем? — удивленно переспросил Рэй. — Ведь ясно, что на самом деле это все — ее больное воображение!
— Официально меня, конечно, ни в чем нельзя обвинить, но, Рэй, между нами-то — я мог не приглашать ее к обеду, мог поддерживать с ней чисто деловые отношения и, когда она предложила называть ее по имени, дать ей понять, что это неуместно. И тогда, возможно, всей этой истории бы и не было!
— И я по-прежнему жил бы в Вирджинии, — в тон ему подхватил Рэй, — и был бы женат на Луизе, и мы с Ри созванивались бы по выходным… — Усмехнулся и покачал головой. — Нет уж, спасибо. Я предпочитаю то, что получилось, пусть даже это грозит мне тюрьмой.