Темнота

Ивченко Владислав

– Значит, ты знал все заранее?

– Конечно, я ведь просмотрел твою судьбу. Ты будешь несчастным, потому что не был послушным.

– Если бы я не пробовал повеситься, все было бы по-другому?

– Да, но это пустой разговор. Ты должен был повеситься и должен был получить наказание. Такова судьба. Ну вот, расплакался. Не люблю плача. Прощай Какин, я больше не буду тебе звонить, ты теперь не интересен мне, будешь либо скулить о пощаде, либо проклинать, а мне нужно простое человеческое общение. Живи и помни, что как поезду не сойти с колеи до самого конца, так и человек проживет жизнь ему уготованную. Напоследок так уж и быть обрадую тебя. Через несколько месяцев, ты поймаешь семь огромных щук. Это будет мой личный подарок за твои рассказы о рыбалке. Эти щуки не изменят твоей судьбы и лампочка не загорится. А это самое главное, чтобы лампочка не загоралась. Кому нужны наказания? Прощай Какин.

Гудки. Перегрыз телефонный провод и пошел на работу. Чертов телефон, будь он проклят. А жить надо. И ничего не поделаешь.

1999 г.

ВСE 

Рано утром Дикая дивизия Григория Куделина вошла в город. Уставший, запыленный поток взмыленных лошадей и посеревших людей. Кое-как держались в седлах, засыпали на ходу, у многих пятна запекшейся крови. Они прошли много

верст, забрались из раздольных южных степей в эти лесистые края, усыпанные болотами. Труден был этот путь. Много битв, атак, погонь и бегств. Они побеждали, они отступали, они расстреливали сегодня, завтра расстреливали их. Такое было время. Не осталось и половины из тех, кто пошел за атаманом. Кто погиб, кто сбежал. Некоторые выступали против, их кровь смешивалась с пылью бесконечных дорог. Потому что Куделин не любил недовольства. И едва замечал смуту, сразу же вырывал ее с корнями, не останавливаясь ни перед чем. Он был жесток этот Григорий Куделин. Смел и жесток. Недаром уже год держал он в руках эту хорошо вооруженную орду головорезов, у каждого из которых руки были по локоть в крови. Дикая Дивизия – от этих слов дрожала сама земля, вспоминая сожженные села, начисто вырезанные еврейские местечка и двенадцатый пехотный полк армии Деникина, устлавший собой порядочный кусок донецкой степи. Ночь, обезумевшие от страха люди в белых рубахах, их безнадежное бегство по степи и темная волна окровавленных сабель. Дикая Дивизия вышла на охоту и пила, жадно лакала парующую кровь. Полная луна, от которой не спрятаться, размашистые удары, предсмертные крики, хрипящий хохот, витающая в воздухе жажда убийства и гулкий топот разгоряченных коней. То был праздник для души.

Теперь дивизии было не до веселья. Вчера они проиграли, хоть и вырубили две роты балтийских морячков, хоть и захватили месившую их батарею. Но батарея была не одна, и морячки не закончились, и эскадроны красных казаков рубали с флангов. Пришлось бежать, продираться сквозь леса, переплывать через частые речки, бросать все что набрали за этот поход и уходить. Дивизия была недовольна. Недовольство дивизии означало смерть. Но он был хитер этот Григорий Куделин и он сказал, что впереди их ждет богатый город, где много евреев, купцов, дворян и прочих приятностей, что поход будет здесь окончен и они скоро вернуться в степи, свои любимые родючие степи, где ждут их жены и дети, истосковавшаяся по хозяину земля. Придут домой они с невиданно богатой добычей, и будут жить в достатке до самой смерти, вспоминая былые свои приключения. Атамана послушались, потому что его любили. Никто не задумался бы, если нужно было его убить, но его любили и ему поверили. Хотелось верить, ведь они выжили этой страшной ночью, когда смерть была рядом и каждый слышал ее холодящую вонь, но они ушли, враг был уже далеко и не они лежали на прохладной земле там, где еще вяло гремели пушки. Дивизия хотела выплеснуть свой страх, гульнуть так, чтоб забыть обо всем, и город был очень кстати. Даже такой как Неплюевск, уже несколько десятилетий медленно умирающий и постепенно лишающийся признаков того буйного рассвета, который был здесь во времена господина Покрикина, местного Нерона, творившего дела поистине ужасающие, ходившего походами на соседние деревни, обращавшего горожан в рабство и, наконец, сжегшего город во имя подражания своему кумиру. Как ни тяжело было горожанам иметь под боком деспота, но, благодаря необычайнейшей жизненной силе господина Покрикина, Неплюевск процветал. Скот плодился в невиданных количествах, коровы непрерывно мычали, требуя избавить их от все прибывающего молока, куры неслись по два раза на день, пшеницу даже не садили, но урожаи снимали отменные, до того доходило, что рубль, оставленный под подушкой, через месяц превращался в три. Понятно, что с такими прибылями согласны были терпеть горожане и триумфы, и казни, и гонения на христиан, насилование жен, присуждение любимому коню звания городского головы, и прочие бесчинства, на кои горазд был господин Покрикин, местный Нерон. Но когда сжег он город, и при этом читал богомерзкие стихи о страстях своих грязных, то приехала из губернии комиссия, имущество его разворовала, а самого отправили в сумасшедший дом до конца жизни. Вместе с господином Покрикиным ушло из города и изобилие. Ничего больше не плодилось, даже в нормальных размерах, не говоря уже о прежних. Чиновники шкуру драли еще пуще деспота, и стал город стремительно нищать, превращаясь в село. При смутных временах грабили его уже три раза, и взять в нем решительно было нечего. Но ведь Дикая Дивизия умела пограбить. И едва она вошла в город, как затрещали выламываемые двери, закудахтали редкостные куры, истошные женские вопли, выстрелы, дым загорающихся домов. Все было как обычно, не находя поживы дивизия искала развлечения и находила. Расстреливали коммунистов и купцов, сожгли баптистскую молельню, посбивали выстрелами кресты с церквей, рыскали по чердакам в поисках девок. Несколько новобранцев учились на невесть как занесенных в эту глушь эсерах рубить головы одним махом. Этим умением дивизия славились всегда. Пока бойцы отдыхали, атаман обеспечивал себе безбедную старость. В богатейшем из городских домов, он беседовал с дрожащем стариком о живописи, точнее, о коллекции голландских картин. Старик отпирался, старик рвал на себе волосы и клялся всем, чем только можно. Атаман улыбался, он играл с этим стариком, как кот с полудохлой мышей, и искренне веселился над наивной надеждой выжить. Застрелил, когда причитания надоели. Вскрыл тайник и удовлетворенно погладил картины и еще стопку старинных икон. Он был умен этот Григорий Куделин, он прекрасно знал, что к чему. Да, сейчас он атаман Дикой Дивизии, от его имени женщины рожают недоносков, а мужчины не хотят жить, он командует, он казнит и милует, но придет время – и все будет наоборот. К этому времени он должен быть далеко. Только дураки держатся до конца. Он не был дураком. Главное – вовремя уйти, он хорошо усвоил это правило еще в воровской юности. Нет ничего хуже бедности – тоже испытал. Он хотел жить и жить хорошо. Для этого он и затеял этот поход, чтобы потом вовремя уйти, сесть в Одессе на пароход и сладко жить где-нибудь в Париже. Эти картины – залог такой жизни. Картины и ящик икон. Он был хитрец этот Григорий Куделин. Когда наделавший от испуга в штаны юнкер предложил ему сделку, он не убил, а выслушал. С улыбкой и вежливо. Узнал о коллекции, собранной сахарным магнатом Кутеповым и спрятанной в надежном месте из опасения смуты. Юнкер был сыном Кутепова, знал место тайника и требовал взамен жизнь. Дурачок, он не знал, что никто не может что-то требовать от атамана. Куделин показал ему, что бывает, когда человека сажают на кол. Юнкер все рассказал и получил пулю в лоб, а с ней и вечную жизнь. Он был милосерден этот Григорий Куделин.

Двадцать две картины, тщательно упакованные, лежали стопкой перед ним. Чуть поодаль – старик,

слишком глупый, так и умерший с надеждой на лице. В соседней комнате умирала невестка, жена юнкера. Она была хороша, и в другое время атаман бы воспользовался ею. Но когда речь шла о деньгах, он не обращал внимания на женщин. Потому что деньги – это все: и женщины, и власть, и достоинство, – все. Приказал убрать труп старика, умылся и потребовал еды. Он приказывал не бойцам. У каждого в Дикой дивизии было оружие и никто бы не простил унижения. Он приказывал перепуганной служанке, толстой женщине с прожилистым лицом и белой рябью подбородков, полохливо выполняющей приказания. Он поел и завалился на большой кожаный диван, закурил. Служанка подала коньяк. Он любил кейф этот Григорий Куделин. Мечтал о жизни в Париже, куда он обязательно попадет. Сначала – белая громада корабля, волны, солнце и багаж. Потом – Париж. Особняк, девки, кабаре, казино. Когда нагуляется – женитьба. Естественно на красавице, желательно с титулом, карты по вечерам, хорошее вино, деликатесы, тихая жизнь, тихая смерть, приличное кладбище. Он был не жаден этот Григорий Куделин. Он упустил возможность владеть миром, но он не жаден. И снова заболело сердце, атаман заскрежетал зубами. Его обманули, его, всю жизнь обманывавшего! И этот обман самый большой обман в мире. Потому что он упустил мир, мог бы править миром, но его обманули. И он теперь рыскает по свету из-за каких-то копеек, когда у него в руках могли быть тысячи. Атаман вскочил, он не мог спокойно вспоминать об этом, он зверел, приходил в ярость, он хотел крови, чтобы забыть, как обманули его, Григория Куделина, атамана Дикой дивизии. В ярости пустил он тогда на убой тех чертовых деникинцев – целый полк, сдавшийся накануне. Он дал им несколько минут, чтобы убежать, а потом спустил на них всю дивизию. Запах крови повеял над степью, этот запах пьянил и возбуждал. Атаман несся впереди, настигал парализованных страхом солдат и рубил, рубил, рубил, чувствую дикий восторг и первобытную радость. Ночь стала соленой на вкус и красного цвета. Великая ночь. Теперь он тоже хотел убивать, хотел крови, чтобы захмелеть и забыться. С этим он шел в город – чтобы убивать. Позади охрана. Убийцы. У всех в дивизии руки в крови, но эти в крови по уши. Один из них вырезал собственную семью – и его только зауважали. Они были самые дикие в Дикой дивизии. У них не было хуторов в жирноземных степях, не было крепких домов, окруженных саженными заборами. Они. воевали не для грабежа, а для убийства, своего любимого дела. В дивизии их ненавидели, поэтому он взял их в охрану. Те, кого ненавидят, не предают. Если бы не он, их бы давно убили. Но сейчас хотел убивать он, и какой-то старушки, выглянувшей из окна, было мало. Он хотел моря крови, он кипел от ярости, он был настоящий демон этот Григорий Куделин.

Возле здания городской управы раскинулся большой пустырь, густо заросший лопухами и прочим сорняковым разнотравьем. Несколько раз здесь пытались сделать сквер, но только канавы, наполовину заполненные гнилой водой, да череда засохших саженцев напоминали о благих намерениях. Теперь здесь собирались расстреливать. Под стеной недостроенной беседки сидело семь избитых мужчин. С них сняли даже исподнее. Дикая дивизия веселилась, хотел веселиться и атаман.

– А ну, ставь сволоту! Да лицом сюда, чтоб видели, как мы им хрены поотстреливаем! Кто такие?

Атаман ждал ответа, чтобы заткнуть говорящего пулей, но все молчали. Куделин вдруг почувствовал, как громко застучало сердце и пот выступил на лбу. Атаман смотрел на одного из семи.

– Попался, гад!

Это был рев. Атаман подскочил и стал бить. Кулаком, рукоятью, ногами. Бил остервенело, пока злость не прошла. Улыбнулся, стало весело. Нашел! 0н снова сможет стать великим, мир у его ног! Почти полгода он выл, на его локтях появились незаживающие раны от укусов, и вот судьба улыбнулась ему.

– Пусть оденется, и тащите его в дом, остальных – в расход.

Атаман вспомнил одно местечко под Житомиром. Хижину старого еврея, то ли скорняка, то ли портного. Куделин самолично избил хозяина и обыскал все жилище. Слышал, что старик был колдуном и знал будущее, ничуть не боялся, потому что пистолет сильнее всякого колдовства и быстрее. Атаман искал золото, говорили, будто старик научился переливать свинец. Но ничего не было в доме кроме горы старых книг и непонятного мусора. Григорий вытащил старика во двор и облил холодной водой.

– Ты у меня все скажешь, морда жидовская!

Он был упорный этот Григорий Куделин. Он умел заставлять говорить людей, он любил правду и загонять иголки под ногти. Но старик оказался крепок. Не рассказал о золоте, зато трепал о каком-то будущем. Атамана было не провести, он знал, что золото – это самое лучшее будущее. Но что-то в словах старика было чудное и непонятное. Куделин приказал оставить пархатого и решил зайти ночью сам. Что за будущее такое, да и иголки могут подействовать лучше кованных сапог. Ночью Куделин, словно тать, пробрался в хижину. Иголки не понадобились. Старик еле шевелил разбитыми губами, рассказывал. Есть деревянный футляр, оббитый кожей. Не свиной, телячьей. В футляре находится нечто, не имеющее формы. В этом нечто, обладая определенным умением можно увидеть будущее. Можно увидеть все: и прошлое, и настоящее, и будущее, но люди ведь хотят только будущего. Старик говорил еще много: о великих тайнах и священных книгах, о начале и конце, о причинах и следствиях. Атаман не слушал этот бред, все, что нужно, он уже услышал. Он будет великим, человек знающий будущее – будет великим, будет властелином мира! Зная будущее, он возьмет в руки настоящее. Он был умен этот Григорий Куделин. И когда почувствовал пистолет у затылка, то не стал дергаться. Он не хотел умирать в одном шаге от могущества. Он позволил себя связать, смотрел как неизвестный шарил в груде хлама. Нашел футляр, приоткрыл его. Никакого свечения или звуков. Человек заворожено смотрел, потом закрыл футляр, поцеловал его и исчез в темноте. Но атаман успел разглядеть его в призрачном свете луны. Он был остр глазами этот Григорий Куделин.

– Старик развяжи мне руки.

Старик улыбнулся.

– Развяжи мне руки!

Старик закрыл глаза.

– Я убью тебя.

Старик забормотал молитву.

– Я вырежу все это замызганное местечко!

Тихий шелест слов, похожих на падающую листву.

– Старик, не заставляй меня кричать. Прибегут мои убийцы, они же снимут с тебя шкуру полосами.

– Нет, мне перережут горло.

– Что?

– Мне перережут горло.

– Кто?

– Твой охранник.

– Откуда ты знаешь?

– Мне известно будущее.

– Тебя зарежут, если я это прикажу.

– Меня зарежут вопреки твоему приказу.

– Дурак. Развяжи мне руки.

– Не могу.

– Почему?

– Тебя развяжут твои люди, а мне нужно просто сидеть и говорить с тобой.

– Зачем тебе это нужно?

– Такова судьба, это мое будущее. Иначе я бы не прервал молитву чтобы говорить с гоим. Иначе я ничего не рассказал бы тебе о футляре. Но я видел свое будущее и в нем я рассказывал, прерывал молитву, должен был говорить эти слова и дожидаться ножа.