Темные тропы
Шрифт:
И Данила как наяву увидел отца, Шейха и наемника, ведущего Марину к змееглазым.
Отец не бросил «отмычку»? Что это – человеколюбие или умысел? Судя по рассказу Вождя, профессор Астрахан знал, куда идти и что делать.
– Я хотел нагнать людей, ушедших к змееглазым, – продолжил Вождь. – Ведь скоро, и мой народ знает об этом, у змееглазых праздник. В это время они всегда чествуют Змея…
Алан Мансуров по прозвищу Шейх проснулся незадолго до рассвета – ему было трудно дышать. Воздух, густой, жаркий,
Душ!
Эх, вспомнить бы, когда последний раз довелось мыться. Тут, у змееглазых, вода слишком дорого ценится, чтобы расходовать ее на такие бессмысленные (с их точки зрения) надобности, как гигиена.
А вот Мансуров всю жизнь старался содержать себя в чистоте. Как шутили еще в военном училище: умом ты можешь не блистать, а сапогом блистать обязан. Сапогом не сапогом, но, благодаря чистоплотности, за долгие годы службы полковник не подхватил ни дизентерию в Уганде, ни гепатит в Афганистане, ни даже триппер в Таиланде.
Но в этих проклятых джунглях – джунглях ли? Вроде бы и джунгли, но какие-то ненастоящие, даже пахнут не так! – наверняка и болезни были местные, экзотические…
Небо за окном сменило цвет с фиолетового на темно-бордовый, постепенно наливающийся багрянцем. Так греется нить накаливания в огромной лампочке – медленно, но неумолимо.
Утро. Точно по расписанию. Можно даже не смотреть на часы: толку от верного «Люминокса» здесь, где сутки длятся двадцать восемь часов, а смена дня и ночи происходит всегда в одно и то же время, секунда в секунду?
Алан откинул влажную от пота простыню, приподнялся на локте и выглянул в окно.
Ни стекол в оконных проемах, ни дверей в комнатах не было. У змееглазых отсутствовало само понятие «воровство». Или, если уж на то пошло, «личная жизнь». По идее, толстые стены из каменных блоков да пустые проемы должны были обеспечивать хотя бы ночью прохладу и вентиляцию, но они не обеспечивали. Ни ветерка, ни сквознячка, а каменные блоки за день прогревались так, что всю ночь отдавали накопленное тепло.
Чешуйчатые барельефы на них были горячими, как батареи центрального отопления…
– Доброе утро, Шейх, – поздоровался Рэмбо на соседней койке. – Как спалось?
– Спасибо, паршиво, – проворчал Мансуров.
Он встал, потянулся, хрустнув спиной, и начал нехотя натягивать на себя заскорузлые от пота и грязи штаны и рубашку. Рэмбо одеваться не спешил – пацан взял привычку шариться по городу в одних трусах и берцах. Одичал, и его трудно за это винить.
– Где профессор? – поинтересовался Алан.
– А черт его знает. Ушел еще до рассвета, – доложил Рэмбо.
– Так-так-так… – задумчиво пробормотал полковник и вышел из комнаты.
Их поселили на верхнем ярусе пятиэтажной пирамиды. В пентхаусе, так сказать. За что им была
Вокруг жилой комнаты по всему периметру шел узкий балкон с высоким парапетом. Об этот парапет Шейх и облокотился, глядя на город внизу.
Город змееглазых просыпался. Двуногие рептилии (Мансуров так и не смог заставить себя воспринимать их, как людей: вроде бы человек-человеком, только зрачки необычные, две змеиные полоски на желтых радужках – а пахнет не как человек, мускусом, по-змеиному, и ходит не как человек, иная грация, разговаривает с присвистом и шипением… змеюка она и есть змеюка, хоть ты ее в смокинг одень) выползали из своих нор и принимались за повседневные дела.
Небо постепенно светлело, меняя цвет с темно-вишневого на ярко-алый. Еще минут сорок, и оно станет желтовато-белесым, дневным. Здесь ночь наступает мгновенно, щелк – и темно, а вот рассвет длится минут пятнадцать.
Река, которую местные незамысловато называли Великой Змеей, протекала по извилистому руслу между пирамид, мерцая тысячей бликов в рассеянных лучах рассвета. От реки во все стороны разбегались ирригационные каналы, они же – главные транспортные артерии города.
Наземным транспортом змееглазые пользоваться не любили, предпочитая долбленые пироги и легкие каноэ, обтянутые хорошо выделанными шкурами.
У них, похоже, даже понятия о колесе не было – немногочисленная знать путешествовала по суше исключительно в паланкинах. Совсем как у южноамериканских индейцев. Мансуров где-то читал, что майя, ацтеки и прочие инки не изобрели колеса, потому что у них не приручили крупных животных вроде лошадей или волов, чтобы использовать в качестве тягловой силы.
Цивилизация змееглазых удивительно напоминала ацтекскую – в представлении какого-нибудь свихнувшегося художника, помешанного на змеях во всех их ипостасях.
Шейх не рассчитывал, что столкнется в Глуби с первобытной цивилизацией. Думал, будет институт или корабль – что-нибудь управляемое, что можно подчинить себе, переиграв профессора, и тогда уже, когда он вернется, МАС не сможет списать его со счетов. Теперь же все, чего хотел Мансуров, – выбраться из этого зловонного террариума. Потом вернуться и помочь дочери.
Но Лукавый тянул время. «Скоро, скоро, – обещал он, разводя руками. – Сначала наладим контакт, поймем, с кем имеем дело, а уж тогда будет нам всем счастье. Тот, кто владеет источником…» – ну и так далее, тут профессора всегда несло на почве наполеоновских комплексов и желания власти над миром. Скорее всего, Лукавый блефовал, но возможно, что и нет – просто о чем-то недоговаривал.