Темп
Шрифт:
— Я могу вам помочь?
Он узнал Хельмута, коридорного, у которого накануне был такой удивленный вид, когда тот увидел его в сопровождении всего staff и без багажа. Арам уже было собирался описать ему девушку и попробовать получить какие-нибудь сведения о ней. Но он слишком привык вести свою игру не спрашивая мнения других, не задавая себе вопросов относительно того, как бы на его месте поступил другой, доверяя только своему инстинкту, и поэтому предпочел оставить все как есть. И, показав юноше жестом, что узнал его, он пошел дальше. Однако то обстоятельство, что он наткнулся на него в бельевом секторе, — он увидел, как вокруг длинных столов с горами одеял и выглаженного, сложенного в стопки белья суетятся женщины, — натолкнуло его на мысль о некоторой двусмысленности его поисков.
Девушка, несомненно, объявится снова. И, очевидно, тогда, когда он меньше всего будет этого ожидать. Но что толкало его на поиски?..
То было так давно. Время от времени эта фраза звучала у него в ушах. Только почему же сейчас, когда он ничем не рисковал и не начинал никакой партии?
Он снова наткнулся на массу народа в холле, который вдруг стал походить на зал ожидания на вокзале, где беспорядочно толкутся люди. Увидел, что в бывшем зимнем саду, во всю его длину, установлен стол, уже украшенный канделябрами и множеством гвоздик и роз. Ленч, ужин «Ротари» или нечто в этом роде. Мир светской хроники, увлекаемый теперь потоком общества, которое уже не очень отчетливо понимает, чем оно является, что собой представляет, движущийся взад и вперед мимо огромных, украшенных гирляндами и ангелочками зеркал, не отражаясь в них.
Он прошел в другой салон, который когда-то был бальным залом. Среди посуды и хрусталя суетились официанты, расставляя приборы и букеты на небольших, с густо накрахмаленными скатертями столиках по периметру зала. Ему очень нравилось это место. Ребенком, когда Грета выполняла здесь иногда кое-какую работу, ему случалось промчаться через весь первый этаж — хотя в принципе входить в отель ему не разрешалось — и остановиться здесь в центре зимнего сада, замерев от восхищения и преклонения перед таким великолепием. Большая люстра, а над люстрой прямо-таки цветочный рай из разноцветного стекла, и, наконец, совсем в глубине — маленькая сцена с занавесом типа арлекин. Все это было на месте, причем в прекрасном состоянии. Ведь рассказывали, что на этих подмостках выступали, — что было с их стороны несколько опрометчиво, — Габриэль Режан и ряд других знаменитостей, несомненно чтобы привлечь внимание кого-нибудь из тогдашних великих, проживавших на Швейцарской Ривьере. Сцена, абсолютно похожая по своим размерам и обрамлению на те, где выступал и он, вместе с Арндтом. Точная копия обыкновенных картонных театров с их немного шизофренической имитацией мрамора, которые нередко встречались в отелях высшей категории — hotels with an atmosphere of refinement and aristocracy, [45] если вспомнить формулу рекламы — в те далекие времена, когда Тобиас был молод.
45
Отели с атмосферой утонченности и аристократизма (англ.).
Однако главным для него всегда было не это обрамление сцены с рисованным занавесом, рамкой и будкой суфлера и не этот знаменитый витраж с металлическими переплетами, воспроизведенный во всех книгах, посвященных такому стилю, и даже на местных почтовых открытках. Что больше всего привлекало внимание прежнего Арама, что заставляло его замирать здесь, — удивительно еще, что он ни разу не уткнулся в ноги Тобиасу и даже никогда не замечал его поблизости, — так это люстра, большая люстра, та самая, что он видел тогда и которая по-прежнему сияла над его головой. Конечно же он мог видеть другие, столь же прекрасные, в некоторых церквях, но Грета его в такого рода места не водила, — да и думала ли Эрмина вообще о том, чтобы крестить его? — и в результате пышные церемонии, переносные алтари, сверкание светильников, цветные витражи, пропускающие лучи солнца, колонны с позолоченными капителями, ангелы… ассоциировались в его сознании не с той или иной церковью, не с тем или иным приходом, а с этим салоном «Ласнер-Эггера», где раз и навсегда застыла, прикрепленная к потолку, со всеми своими фонарями, колпаками, подсвечниками, подвесками, эта чудесная карета фей и святого причастия.
В том, что она еще висела здесь, все такая же сверкающая, словно большая остановившаяся в своем падении ракета, было нечто от чуда. И,
Он ее увидел. Она стояла тут, в нескольких метрах, среди группы шумливых туристов, очевидно не очень привычных к белым винам водуазских склонов или Кортайло; они ввалились в лифт, увлекая ее с собой. Должно быть, она заметила его в тот самый момент, когда двери закрывались. Может быть, в этой толкучке она даже выкрикнула его имя. И если она не отделилась от группы, значит, каким-то образом она к ней принадлежала либо ее сопровождала. Неважно. Она была здесь. Где-то рядом. Недалеко. Хорошо бы ей знать, что и он тоже здесь и бродит поблизости.
Теперь он устроился в баре с тарелкой холодных закусок и бутылкой пива «Гине»: лучше поста, чтобы наблюдать за входящими и выходящими, не придумаешь. Люди начинали покидать ресторанный зал и гриль-таверну. Едва он покончил с закуской, как на стул напротив рухнул гигант с всклокоченными седыми волосами, в болтавшемся твидовом пиджаке с засаленными отворотами, от которого за версту несло табаком и портером.
— Вы позволите, молодой человек?
Сомнений никаких. Кто же как не этот старый зануда Ирвинг Стоун, сверлящий всех сквозь взлохмаченные брови своим пронзительным и веселым взглядом. Если бы Арам извинился, сказав, что кого-то ждет, ответ был бы: «Ну что ж, подождем вместе!» Невозможно вразумить его и доводом, что предпочел бы остаться один и иметь перед собой поле наблюдения, расчищенное по всем азимутам. Старый бард слышал только то, что хотел слышать. «Все поэты, — утверждал он, — глухи, равно как и музыканты. И нет в природе достаточно чистых звуков, чтобы заставить вибрировать их барабанную перепонку, если не считать голосов дрозда и малиновки». А если кто-нибудь, желая от него избавиться, пытался использовать в качестве предлога экстренную нужду, то он был способен спуститься за ним в туалет и продолжать говорить, стоя перед писсуаром либо сидя со спущенными штанами в соседней кабине. Ужасное невезение! Вот ведь неудача! Но что делать?
Арам сидел притихший. Ему везло на надоедливых типов, и черта с два отцепишься. Это тоже было частью его жизни. Какой-то невероятный ассортимент причудливых личностей, разных знакомых на всем его пути, словно от реле приходящих в действие при его приближении. Немало также и друзей, встреченных на обочине, причем часто с чувством неподдельной радости. Добрую часть своего времени он тратил на то, что выслушивал их, помогал им, если они оказывались в затруднительном положении, но и в том и в другом случае он был вынужден отдавать другим часть самого себя.
А теперь еще этот Ирвинг пришел мозолить глаза. Полукельт, полуполяк, к тому же еще и уэльский пророк, причем родом из Смирны, наверное, еврей. Он постоянно мечет громы и молнии, приходя в ярость оттого, что «эти грязные ливерпульские хулиганы со своим треньканьем на электрических гитарах, эти окаянные Стоунзы» — те, которых он называет «попистами», проклятие в его устах не менее свирепое, чем слово «папист» в устах гонителей его «предков», — осмелились украсть у него имя. «Нас обоих, бедного Дилана и меня…» — Дилана Томаса, разумеется, другого одинокого волка, — «вся эта шваль экспроприировала!» В результате он был в ссоре со всеми: прежде всего с Америкой, после «этот дурака Маккартни, а также с некоторыми кругами, в которых его упрекали то в преклонении перед Муссолини во время войны против Эфиопии, то в его слабости к Сталину. У него очень хорошо получалось играть изгнанников. В общем, один из тех писателей, которые в глубине души не любят драку и предпочитают жить на берегу Женевского озера. Все эти страсти находили малый отклик; зато за пределами старый сквернослов по-прежнему котировался и сохранял вполне приличные авторские права, чтобы благополучно жить в Шильоне.
— Шутки в сторону, я искал именно вас. Мне сказали, что вы здесь. Честное слово!.. Вы тот человек, которого я ищу уже несколько месяцев… Так что, по-прежнему разгуливаем по этому просторному кругу? Нигде и везде! — И он добавил, посмеиваясь: — Я прямо-таки вижу крупный заголовок в какой-нибудь из их грязных газетенок: «Что же все-таки заставляет скитаться Арама Мансура?».. Может быть, вы мне наконец скажете?
Он наклонился к Араму, в лицо которому пахнуло застарелым табачным запахом, пропитавшим длинный homespun [46] шарф, смешанным с перегаром знаменитости, которая хотела бы слыть дьявольской.
46
Домашней вязки (англ.).