Темп
Шрифт:
Влажный запах растущего рядом с террасой самшита смешивался с гниловатым запахом, исходившим от кустов бузины, что тоже подчеркивало контраст с тем, чем в прошлом являлся сад Эрмины. Араму было странно слушать эти речи о везении на фоне этого пейзажа, напомнившего его детские годы, ту часть его существования, в которой великая импровизация, каковой стала потом его жизнь, не присутствовала даже в стадии предвидений. Кто бы поставил тогда хоть самую малость на победы в партиях против старого оригинала Саула? И кто бы мог предсказать в ту пору, что основатель этого огромного отеля, который давил тогда всей своей массой, когда-нибудь сделает его своим наследником. Вся его жизнь вращалась вокруг этих двух событий. Только следовало ли говорить
— Почему люди, которые интересуются формированием характера, и все эти балбесы-психиатры, — спросил Ирвинг, — не обратят внимания прежде всего на эту проблему? Везение вписывается наряду с другими показателями, которые нельзя сваливать на случаи, в этот… извините, но такого рода выражения немного царапают нёбо… в этот «генетический капитал», благодаря которому в принципе формируется личность, отдельная судьба. Только эта судьба, согласно тому представлению, которое о ней сложилось, по крайней мере на Западе, остается слишком тесно связанной с идеей борьбы против различных фатальностей, с тем, что дает смысл и продолжение жизни… и тому подобное. Везение — это наряду с красотой… А кстати, дорогой Арам, вы против нее ничего не имеете, против красоты?
— Насколько мне известно, нет, — сказал Арам, которому было трудно сосредоточиться на этой речи.
— Я говорю, везение — это наряду с красотой самый немотивированный и самый существенный дар из всех, которые только можно получить в удел. И если вы хотите знать мое мнение, то есть в этом что-то абсолютно скандальное. И хотелось бы найти этому объяснение, причину.
— Говорят, что подкинутым детям везет до конца жизни; может быть, это как раз и есть мой случай.
— Попробуйте объяснить это в Индии или в Африке… везде, где еще царит голод.
— Я говорю про наши широты. Швейцария — страна шоколада и вкусного молока… и колокольчиков на шеях у коров.
— Вы меня не слушаете. Напрягите немного ваше внимание, — бросил упрек старый Стоун, тряхнув своей гривой.
— Я слушаю вас, но, поскольку вы задаете мне вопросы, я хотел бы вернуться к красоте. Вы о ней только что говорили.
— Но мы вернемся к моей проблеме.
— Ладно, — произнес Арам. — Предположим, случай позволил мне встретить здесь очень молодую женщину. Я приехал не для этого, но вещи выстраиваются по-иному. Я замечаю эту молодую женщину и сразу же обнаруживаю, что она меня заинтересовала, увлекла и даже пленила. И я тут же говорю себе: почему эта, а не какая-нибудь другая? Почему ей такая привилегия?.. Я вот спокойно сидел здесь, на том же месте, где мы находимся сейчас, созерцал это озеро, этих чаек, этих гуляющих людей, этих детей и вдруг, внезапно, одно лицо, и я уже не совсем такой, каким был, уже не тот, что раньше… и у меня появляется желание бегать, узнавать, увидеть вновь… Скажите-ка мне, господин Стоун, что это за дар такой у нас, совершенно не зависящий ни от нашей воли, ни от наших решений? Мы смотрим, видим и делаем совсем не то, что собирались делать всего минуту назад. Вы мне сказали: везение. А я вам говорю: красота. Что это такое?
— Это западня! Ужасная западня!
— А еще что? Встретить красоту — это является частью везения, или наоборот?
— Западня, я вам говорю. Постыдная уловка природы. Обман.
И Стоун, получив новый заряд, принялся за свои обычные проклятия, констатируя, что в поголовье, где естественная невзрачность форм, отсутствие грации и физической состязательности являются, увы, общим правилом, — хотя и ободряющим для большинства, — красота вводит в игру какое-то двусмысленное искушение, своего рода спорадическое и бесцельное наверстывание, ловушку, куда непременно попадают остальные, все те несчастные, чей удел состоит в том, чтобы тянуться к миражу совершенства, который только подчеркивает их собственную несостоятельность, их неспособность сравняться с моделью.
— Не говорите мне об этом! — закончил Ирвинг. — Красота — это самый
В таких разговорах им предстояло провести время до вечера.
— Можно было бы немного размять ноги, пройтись вдоль озера, — предложил Арам.
— Я волочу лапу. Они поговаривают о том, чтобы мне ее отрезать. Не проходит кровь.
Но Ирвинг не дал Араму возможности его пожалеть.
— А вот что касается вас, то можно гарантировать: вам ногу никогда не отрежут.
— До сих пор мне еще ничего не отрезали.
Официант поставил перед ними напитки, которые они заказали. От пристани отошел рейсовый пароход навигационной компании, и вскоре его силуэт стал растворяться в тумане, образующем на расстоянии нескольких сот метров непроницаемую стену.
— Если бы я вам сказал, что вы не были гением, сочли бы вы это за оскорбление?
— За выражение истины, — ответил Арам.
— Впрочем, я им тоже не был, — поспешил добавить Стоун, чтобы не дать высказать эту мысль кому-либо еще. Это было с его стороны чистым кокетством, поскольку для него лично никаких сомнений в том, что он, Ирвинг Стоун, — гений, не существовало. Он продолжил: — Скажем так, скорее тактик, проходчик, то есть человек, досконально изучивший все партии, сыгранные до настоящего дня.
— Должен вас разубедить: я подчинялся своей мысли.
— А кто вел вашу мысль? Вы сами, это естественно. Ваши расчеты… которые, как говорят, ничем не уступают дифференциальной математике… Однако случается, что ученый ошибается, что гроссмейстер терпит поражение.
— Со мной это бывало.
— Редко. И вот именно это и составляет для меня проблему, которая побуждает говорить о везении… о вашем чертовском везении. Все находило свою развязку, все у вас всегда становилось ясным в самый последний момент: и в вашей жизни, и на шахматной доске. Вы представляете собой явление. И вот это-то явление меня и интересует. Почему все всегда так хорошо у вас устраивалось, хотя вначале все казалось… таким неустойчивым? Кто действовал через вас?
— Я видел, как приближается удар. Это отчетливо возникало в моем сознании. Важно определить соперника.
— Нужно еще уметь это сделать. Нужно еще иметь этот тип интуиции… эту способность быть медиумом.
— А ведь одно такое признание, и игрок, даже весьма заслуженный, может поплатиться карьерой.
— Все ясновидцы боятся утратить свою способность к ясновидению. Такой у них невроз… как у поэтов, которые боятся потерять слова. Вы это испытали?
— Ни разу.
— Тогда вы не медиум; вы не обладали способностью читать в голове вашего противника, как в раскрытой книге.
— Такое со мной случалось, но иначе, чем вы себе представляете. Я не был медиумом или же я переставал им быть, когда играл: все мне казалось очень ясным… За всю жизнь я только однажды ощущал себя обладателем того «дара», причем случилось это, когда я выполнял один номер с Арндтом… назовем его моим приемным дядей… в Германии, в самый разгар нацизма. Арндт был азартным игроком, которому недоставало идей, немного паяцем и юбочником, но человек он был неплохой. Он завязывал мне глаза, и я должен был угадать, какие предметы находятся у того или иного зрителя в зажатом кулаке. Классический номер. Получалось всегда. Существуют, конечно, всякие трюки. Но Арндт сразу понял, что со мной к ним прибегать нет необходимости и что кодировать свои вопросы ему не обязательно. И все шло прекрасно. Интуиция. Передача мысли… попробуй пойми! Я до сих пор не могу решить этой загадки. Сам Роберт Хаудин так никогда ее и не решил в отношении своего собственного сына, которому было столько же лет, сколько и мне, и который выступал у него в том же амплуа, что и я, и, надо полагать, обладал тем же даром. Но этот дар сразу же улетучился, как только я стал по-настоящему играть в шахматы.