Тень предателя

Девис Дороти

Херрингу понадобились выдержка и время, чтобы прийти в себя от этой, в сущности, ничего из себя не представляющей информации: «Сам бы сказал».

— Он звонил вам? Откуда?

— Откуда звоните вы. Из автомата, мой телефон есть в телефонной книге.

— Он запомнил, что вас зовут Френк Болардо, а вы не знаете, как его зовут?

— Не думал, что это мне понадобится. Он доктор.

— А что такое в докторах особенного, что даже можно не знать их имен? — спросил Херринг, хотя хотел спросить совсем о другом. Для него врачи

были люди особенные.

— Просто они доктора, — спокойно ответил Болардо.

— Если бы он оставлял здесь свою машину, а вам надо было ее переставить в другое место, куда бы вы ему позвонили?

— Он оставлял ключи в машине.

— Но однажды вечером он забыл же запереть ворота на замок? Послушайте, неужели вы не соображаете, что из нас делают дураков, из вас и всего полицейского участка?

— Я себя дураком не чувствую, я получаю свои десять баксов.

Херринг еле сдерживал себя. Если он сорвется, это ничего ему не даст.

— Мистер Болардо, вы сказали, что он позвонил вам по телефону. Откуда вы знаете, что это звонил он?

— Потому что он сам сказал… — Болардо снял шляпу и почесал голову. В темноте его седые волосы светились как нимб.

— Он, кажется, сказал: говорит доктор… но имя я не расслышал.

— И вы не попросили его повторить имя, зная, что мы его разыскиваем? Вы не хотите, чтобы мы его нашли, не так ли, мистер Болардо?

— Пожалуй, что да. Это только приведет к неприятностям.

— Мистер, у вас уже неприятности. Вы сообщили ему, что полиция хочет поговорить с ним?

— Нет, сэр. Он меня об этом не спрашивал.

Херринг был вне себя от бешенства. Ему трудно было поверить, что Болардо говорит правду. Нельзя же быть таким дураком. Но если он притворяется, то это так не делают. Может, доктор тоже туповат. Придется мириться с этим, если хочешь хоть чего-то добиться.

— Ладно, мистер Болардо. В следующий раз, как услышите о нем, узнайте его имя, ладно? И сообщите нам.

Дождавшись напарника, Херринг отправился в участок. Редмонд уже ушел, вместо него остался лейтенант Маркс. Херринг сообщил ему свои печальные новости.

— Что это может значить, лейтенант? — спросил он. Херринг хотел, чтобы кто-то развеял его сомнения. А они были, и не без основания.

— Наверное, машина в розыске, — сказал Маркс. — Мы, возможно, так и не найдем ее.

— А доктора?

— Он позвонил сторожу вечером, в часы ужина?

— Так сказал мне старик Фред.

Маркс покачал головой.

— Зачем? Зачем рисковать? Почему не подождать? Может, он хотел что-то выведать у сторожа?

— Нет, сэр. Я спросил у сторожа, сказал ли он ему, что его разыскивает полиция. Болардо ответил: нет, мол, не сказал, потому что тот не спрашивал.

Марко посмотрел на листки бумаги в своих руках — продиктованное им по телефону описание внешности человека, которого Анна Руссо могла видеть, но плохо запомнила, а Мазер дополнил. Один мужчина был плотен и коренаст,

другой — худой: это не мог быть один и тот же человек. Но было в них что-то общее, а вот что, он не мог вспомнить.

Херринг подал ему запись того, что говорил Фред Болардо. Маркс сначала пробежал ее глазами, а потом зачитал вслух: — «Он был чертовски осторожен, когда говорил, иногда произносил слова так, будто он иностранец». Маркс, посмотрев на Херринга, вспомнил последние слова Мазера о человеке, напоминавшем ему дипломата, и громко спросил: — Русский?

— Доктор? В этом квартале, лейтенант?

— Мы знаем только от Болардо, что он звонил ему из местного автомата, — напомнил Маркс.

— Я знаю, — с сомнением произнес Херринг. — Не знаю почему, но мне кажется, что он порториканец.

— Почему? Это очень интересно, но почему? — Маркс пытался разговорить Херринга.

Тот на мгновение задумался.

— Машина, вот что. Знаете, в Гарлеме у очень немногих врачей есть «кадиллаки». — Он нервно зашагал по кабинету, затем остановился и провел рукой по краю стола начальника, а затем вытер запачканную пылью руку о брюки. — Меня мучает какая-то мысль, но я никак не могу ухватиться за нее.

— Я тоже, — сказал Маркс. Он встал и поставил на место папку с делом Болардо. — Она придет тебе в голову ночью. Попридержи ее до утра, хорошо?

Херринг широко улыбнулся.

— Единственная зацепка, которая ведет нас к нему, это носовой платок, а опознать его так же трудно, как детский подгузник на веревке.

— Я уже думал об этом, — сказал Херринг. — Платок стиран в прачечной, разве не таково заключение лаборатории, не так ли? Больницы, например, не отправляют носовые платки в общую стирку, босс.

— Но там ими даже не пользуются, — возразил Маркс.

— Именно это я и имею в виду. Мы живем в век одноразовых предметов санитарии. Лишь в старомодных кругах пользуются носовыми платками. Возможно, даже в иностранных, например, миссиях, или пожилые люди в различных санаториях? Именно в таких местах зарабатывают свои несколько баксов доктора-иностранцы, приглашаемые по вызову.

— И хирурги тоже, — добавил Маркс.

— Да, и эти тоже, — согласился Херринг.

Маркс чувствовал, что устал. К тому же у него кончались сигареты. Ему казалось, что его легкие полны воздуха, отравленного смертоносным ядом.

— Что ж, это предположение столь же убедительно, как и все остальные. Положи отчет в исходящие документы, чтобы утром их зарегистрировали.

Херринг вышел печатать отчет. Он попытался обуздать свою фантазию и умерил надежды на победу. Печатание на машинке немного успокоило его.

Перерро, закончивший дежурство, уходя, вдруг остановился, а когда Херринг поднял голову, на полном серьезе сказал: — Не знал, Уолли, что ты умеешь играть на пианино.

— Иди, иди, парень. Я сочиняю симфонию для двух пальцев, — ответил Херринг, застучав на машинке.